Племянница звонко расхохоталась. И тут же посерьезнела, призадумалась, заговорила, как бы проверяя себя:
— Да… может быть… возможно, ты прав, дядя Кеша…
Она церемонно присела, подставляя дяде щечку для поцелуя.
— Я пошла, дядечка. Так как звали нашего пра-пра-пра?
— Уже забыла! Филиппом звали.
— Да, Филиппом! Пойду расскажу тете Ларе.
В распахнутое окно Иннокентий Васильевич смотрел, как она переходила улицу. Как бы чувствуя, что ею любуются, она шла медленно, слегка покачивая модной зонтообразной юбкой. Солнечные зайчики, пробегая по стройной ее фигуре, золотой вспышкой на мгновение осветили высокий тюрбан прически. Да, вот и выросла племяшка!..
II
Начать с того, что ее звали Светланой.
Имя не народное, не коренное — литературная придумка поэта Жуковского. Вроде державинской Плениры.
Впрочем, дома все звали ее Светкой. Это было проще и даже как-то подходило тоненькой, золотоволосой девчурке с фарфоровым личиком.
Нежное растение, городской цветок — что-то из нее выйдет, не раз задумывался, бывало, Иннокентий Васильевич.
Светка росла без матери. В кабинете отца висел портрет молодой женщины с решительными строгими глазами — это была мама. О ней почему-то редко вспоминали в доме. Светка ее совсем не помнила; только когда подросла, ей рассказали, что мама работала врачом в каком-то институте и умерла от заражения крови.
Отец Светки был крупным работником министерства — в приятельском кругу он шутливо называл себя действительным тайным советником. Про него давно говорили: без пяти минут министр. Дома он бывал мало, и дочерью ему заниматься было некогда. Сразу после смерти жены он выписал из Сибири сестру Ларису воспитывать Светку и приглядывать за хозяйством.
Тетя Лара жила на пенсии. Но нельзя было отказать высокопоставленному брату, тем более она была старшей в семье и по неписаным наследственным правилам считалась замещающей давно умершую мать. Получив письмо брата, она тут же собралась ехать.
Это была толстая, благодушная, еще очень подвижная старуха, все время дымившая папиросой, — в сибирской партийной организации она ходила под шутливой кличкой Паровоз. Когда-то она была рьяной педологичкой и даже писала статьи о детском воспитании. Но потом педологию объявили лженаукой и упразднили, а тетя Лара переключилась на хозяйственную работу, пока не подошел пенсионный возраст.
Светке за ее широкой спиной жилось неплохо. Тетя Лара смотрела на дело просто:
— Нас в большом бусловском гнезде семеро было. И никто не воспитывал, а все вышли в люди.
Племянница росла, переходила из класса в класс, казалась послушной и доброй. Тетя Лара даже обиделась, когда однажды классная руководительница отметила в Светке черты скрытности и упрямства. Подумаешь! Все мы были детьми и все были упрямыми. А Светка единственная у отца дочка, почему бы ей иной раз и не покапризничать? Выровняется со временем!..
Никто не мешал Светке выбирать друзей во дворе громадного дома, где они жили. Никто не следил, какие книги она читает, что смотрит в кино, чем развлекается. Постепенно тетя Лара перестала замечать, что идет на поводу у своей любимицы.
Из всей родни Светка очень любила сибирского дядю Кешу.
Иннокентий Васильевич, приезжая на пленумы и конференции, каждый раз навещал тетю Лару и преуспевающего по службе брата, Светкиного отца. К огорчению юной племянницы, дядя Кеша всегда останавливался в гостинице. Говорил, что там ему удобнее, — придут побалакать старые друзья, ресторан рядом и никого беспокоить не надо.
По субботам у отца иногда собирались приятели-преферансисты. Когда Светка была совсем маленькой, ей разрешалось посидеть у каждого на коленях. Они приносили ей дорогие игрушки и сласти. Щелкали, чтобы позабавить Светку, заграничными зажигалками. А один каждый раз повторял незамысловатую сказку: «Пиф-паф, ойе-ой, умирает зайчик мой!» Потом гости садились за зеленый столик и забывали о Светке. Светку уводили спать.
Совсем не такой был дядя Кеша. Все в нем было непохожее. Даже шуба у дяди Кеши называлась по-особенному, как казалось Светке, вкусным словом — борчатка. И большие меховые рукавицы — лохматками.