Прочитав это, солдаты ощупывали со всех сторон книжицу и прятали в кисеты.
На базарной площади было тихо. Где-то за заборчиком жалобно блеяла коза. Неуемно жгло солнце.
Воинский начальник присел в тень к дремавшему на крылечке городскому голове.
— Великие дела-с, Иван Иваныч! — радостно вытирал он лицо большим клетчатым платком. — Истинно сказал сегодня отец протопоп: исполнились времена, наступает священная брань народов за веру истинную.
— Особливо! — сказал неизвестно к чему голова, сонно прикрывая глаза.
«Сейчас захрапит», — подумал воинский и отодвинулся.
Он схватил под крылечком горсть сочной травы и, натянув голенища, тщательно вытер засевшую в гармошке сапог белую пыль.
Потом стал подкручивать усы, щуря зеленые глазки на гулявших в отдалении девиц.
Насмешливые городские девицы звали воинского Сухим Котом. Это был выслужившийся из подпрапорщиков капитан — от старой казарменной выучки на рыжем мурластом лице его навсегда застыло выражение, определяемое формулой: «Смотреть свирепо и весело».
— Что ж дальше-то? — всхрапнув, открыл мутные глаза городской голова. — Терпенья нету, квасу охота выпить.
— Все по форме, по форме надо! — сказал наставительно воинский. — Демонстрация сюда прибудет, обождать велено.
И, проведя пальцем за намокшим воротом, добавил вкрадчиво.
— А что, Иван Иваныч, не поскупился бы ты от своих щедрот моим ребятам бочоночек кваску холодненького? А?..
Голова прикинул в уме, помолчал, пожевал губами:
— Это можно.
Воинский вскочил:
— Объявляю: ввиду жары наш голова жалует вам, ребята, бочку доброго квасу. Грянем же Иван Иванычу — дружно, разом, — ну!..
Он рассек ладонью воздух, и по этому сигналу нестройно откликнулись голоса:
— Покорнейше благодарим.
Вскоре на площадь подвезли большую, в пятнах плесени, бочку. Солдаты оживились. К бочке сразу выстроились в затылок все четыреста.
Приказчик с размаху выхватил затычку, и в медный ковшик, шипя и пенясь, хлестнул квас. Ковшик переходил из рук в руки.
Солдаты покрякивали, вытирая рукавом губы, и отходили к своим сундучкам. С похмелья пилось хорошо. Яснели сразу глаза, легче дышала грудь.
Сухой Кот снова присел к голове. Прихлебывая студивший зубы квас, они поглядывали на площадь и вполголоса делились новостями.
Наступали большие дни. Гарнизон у Сухого Кота никогда не превышал роты, а тут, шутка сказать, привалило сразу четыреста. Вот исправник ругается, безобразничают — говорит, а поди-ка, справься с ними. Хорошо, хоть казенки враз захлопнули.
Всю ночь город слушал заливистое тиликанье гармошек в улицах и пьяные песни:
Обыватели завешивали окна, запирали на засов ворота и страшливо шептались в калитках, поглядывая в щели на разгуливавших в обнимку солдат.
И, действительно, утром сегодня донесли Сухому Коту о выбитых в участке окнах. Да еще, говорят, выкупали солдаты на перевозе двух стражников. Все будто бы по наущению «политиков» здешних — агронома Березова да студента Зудова. Хорошо, исправник догадался засадить обоих голубчиков «трам-блям, под красную шапку».
— Ишь вы какие! — с дальней опаской оглядывал голова темные лица мобилизованных. — Вон какие вы!..
И думал про себя, что не стоило, пожалуй, давать им ни пряников, ни квасу.
Тихий разговор воинского с головой прервал подбежавший фельдфебель:
— Идут-с!
Из-за угла дома показались люди. Донеслось церковное пение:
— Спаси… гос-поди… люди твоя-а…
Впереди два управских чиновника несли портрет царя в тяжелой золоченой раме. За ними подвигался долговязый соборный регент, пятясь задом и медленно взмахивая рукой.
— По-бе-еды… на супротивныя дару-я… — выводили певчие.
Обыватели шли без шапок. В толпе сияли лысины, багрово краснели распаренные лица. Барышни обмахивались платочками.
С другого конца площади донесло веселую музыку: шагал оркестр вольно-пожарной дружины, блистая медью труб.
— Построиться! — пробежался вдоль рядов Сухой Кот. — Сми-ирно!
Мобилизованные поднялись и закинули сундуки на плечи. Завсхлипывали бабы.
Подошедший оркестр долго топтался на месте под ухающую музыку, тонкая пыль курилась из-под ходивших сапог.
— Шагом ма-арш! — заорал на всю площадь Сухой Кот.
Процессия двинулась к пристани. Браво вышагивал за оркестром Сухой Кот, самодовольно поглядывая на встречных девиц. За ним тянулась пестрядь рубах и расписной сундучной рухляди. По сторонам вгустую валили обыватели. В хвосте, накрытые пыльным облаком, вслепую шли плачущие женщины.