Ваня засмеялся:
— Так и просидел два лета? Ну, я не таковский, я люблю побродить! — И он прошелся по комнатке, оглядывая обстановку.
Неплохо! Железная койка с чистыми подушками и простеньким ковриком на стене, стол, этажерка, — больше, пожалуй, ему ничего и не надо.
Он повернул выключатель — под потолком зажглась лампочка.
— Хорошо! — сказал Ваня, вглядываясь в угол на осветившуюся икону в серебряной ризе.
И спросил:
— Тут у вас, говорят, старых икон много?
Артемьевна опустила глаза.
— Чего не знаю, того не скажу. Раньше старины-то было много у нас. Были иконы. Стариков надо спросить. Нынче молодежь-то все немоляшки пошли, — им иконы ни к чему. Может, и найдете где. Поспрашивайте.
Она ушла готовить ужин, не сказав ни слова о деле, за которым приехал Ваня.
Старуха явно хитрила, Ваня это понял. Хозяйка в городе сказала ему по секрету, что именно у ней, у Артемьевны, «богато икон запрятано». На это намекнул и старец, когда завел речь о «дарственном приношении» за предполагаемый ремонт «чудотворящей».
«Ну что ж, — решил Ваня, — поживем, пооглядимся, может и подберем ключик, — отомкнется старушка. Завтра же начну ее портрет».
V
Только с приездом старца все стало яснее.
Мирон Иваныч появился в ночь на субботу, когда все спали. Проснувшись под утро, Ваня слышал чьи-то тяжелые шаги на чердаке. Доски потолка скрипели, за обоями с шуршанием осыпался песок.
— Батюшка там отдыхает, — сказала Артемьевна. Она показалась Ване принарядившейся и в чем-то неуловимо похорошевшей в это утро.
В окно с огорода тянуло дымком, — для гостя топилась баня.
К самовару старец спустился с чердака. Он был в благодушном настроении. Заглянул в комнату Вани.
— Ну как, мастер? Устроился?
Увидел начатый портрет Артемьевны и прихлопнул себя по ляжкам от восхищения.
— Жива-ая! И надо бы лучше, да некуда. Артемьевна, подь-ка сюда! Кра-со-та-а!
И, как бы сличая ее с портретом, поворачивал старуху так и эдак.
— Уж не знаю, как они и писали, сижу-сижу да и задремлю. Не привыкла без дела-то! — как бы извиняясь, усмехнулась Артемьевна.
— Ну, ма-стер! Красота-а! — повторял старец, приседая возле картона.
Видимо, теперь он окончательно уверился в таланте Вани. Уходя, сказал:
— Ладно, будут тебе иконы!
И даже пригласил Ваню вместе похлестаться веничком — на сухой пар.
Банька у Артемьевны стояла на отшибе, в дальнем конце огорода, за густой стенкой подсолнечников. Поэтому они без стеснения распахнули дверцу предбанника. Старец уже разделся и, сидя на порожке, перебирал веник, даже с удовольствием понюхал его засохшие листья.
— Эх и душисты венички у Артемьевны — первого сбора! Да не-ет, дело тут не в одном венике! Хлестаться тоже надо умеючи. Был у меня, слышь, мастер, знакомый банщик, сорок лет в парилке работал. Так у него особый способ паренья был — «с протягом». Будто бы дед его у московского царя в палачах служил, так от кнутобойства ихнего этот «протяг»-то пошел. Бож-же мой, знаменитые артисты к нему париться ездили! Сам Шаляпин! Хо-хо! Ну, посиди тут, а я пойду первый пар спущу. Господи, благослови!..
Согнувшись, он юркнул за дверь. Слышно было, как он бросил на каменку первый ковш. Казалось, вздрогнула банька, пар со свистом прорвался сквозь щелястую дверь. У Вани сдавило в ушах. А старец, покрякивая, поддавал еще и еще. Затем послышалась хлесткая работа веника.
— Дверь держи, пар опустишь! — гаркнул сердито старец, когда вошел Ваня.
Жилистые ноги старца были вскинуты к потолку. Распаленный зноем, он корчился на тесном полке и стегал веником по ногам, кряхтя от наслаждения и даже слегка постанывая.
У Вани перехватило дыхание, в глазах пошли темные круги. Горячий воздух обжигал кожу. Запах крепкого пота смешивался с чадным угарцем, сочившимся из каменки.
Старец свесил всклокоченную голову:
— Что? Геенна огненная? Давай-ка, мастер, помучь мне спину!
Он перевернулся и уткнул голову в руки.
— Бей не жалей!
Ваня размахнулся и со всей мочи хлестнул старца по широкой спине.
— Шибче, шибче! — приговаривал старец.
Кровавые рубцы выступили на круглых его плечах, спина стала багровой, а он все требовал:
— Ты с протягом давай, с протягом!
— Не умею я с протягом, — сдался Ваня, он обессилел и готов был опрометью выскочить из этого пекла на воздух.
— Эх ты! Давай-ка поучу. — Старец слез с полка, весь исполосованный, тяжко дышащий, залипший листьями. — Полезай на верхотур!