И не успел Ваня сесть, как старец снова поддал пару. Горячий ветер пригнул Ваню к полку, он вытянулся, и в тот же момент на него посыпались обжигающие удары.
— Вот как надо! Вот как надо!
Ваня завертелся вьюном, казалось, кто-то дерет его огненными когтями, и кожа летит клочьями, и вот-вот остановится сердце.
— Хватит! — отчаянно крикнул он и, сорвавшись с полка, вслепую бросился за дверь. Почти в обмороке он вытянулся на полу предбанника, жадно глотая воздух. Сердце колотилось, в ушах токали молотки. Все представлялось черным вокруг, даже синева утреннего неба казалась затянутой темной кисеей. Лишь постепенно все приняло обычные краски и оглохшие уши начали слышать сухое стрекотание кузнечиков в траве.
Блаженная истома охватила тело. Ваня положил голову на порожек и закрыл глаза. А за дверцей все еще слышался плеск воды, похлестывание веника и довольное покрякивание старца.
Наконец он вышел — веселый, кудлатый, с дымящимися от пара плечами, чем-то похожий на хмельного рубенсовского сатира — не хватало только зеленого веночка вокруг плешивой головы.
— Живой? — спросил он Ваню.
— Еле живой, — улыбнулся тот.
— Э, молодо-зелено! А я вот точно двадцать годиков с плеч сбросил.
Старец поиграл круглыми плечами, достал папиросу, закурил и присел на порожек. Шумно, с наслаждением сделал несколько затяжек. Было видно, как часто вздрагивает его волосатый сосок — под ним клокотало разгоряченное сердце.
— Не боитесь, что кондрашка хватит, Мирон Иваныч?
— Э, как говорится: «и есть будем, и пить будем, а смерть придет — помирать будем». Так-то, мастер!..
Старец ухмыльнулся, загасил о порожек окурок и стал одеваться.
Заговорил деловито:
— Так вот, мастер, сегодня доставят сюда Убиенную. Тут в баньке и учинишь потребный ремонт, никто тебе не помешает.
— Какую Убиенную?
— Честный образ божьей матери Убиенной, — раздельно сказал старец. — Не слыхал? Ты каких богородиц знаешь?
Ваня перечислил виденные в музее иконы владимирской, смоленской, казанской, донской, грузинской, троеручицы, неопалимой купины, всех скорбящих радости. Даже вспомнил богородицу — «зовомую толгской». Нет, Убиенной он никогда не видал и даже не слыхал о такой.
— И не диво, что не слыхал; новоявленный образ, — важно сказал старец.
— А почему ее назвали Убиенной?
Старец помолчал. Кряхтя, натянул сапог, встал, потоптался.
— Об этом речь будет впереди, — сказал он. — Это не всякому сказывается, понял? Не пришло время. Говорил я тебе: в тайности содержится святыня, не забывай!..
Старец пристально посмотрел на Ваню и даже погрозил ему пальцем. Было видно, он все еще не доверял Ване, осторожно приоткрывая завесы неведомой тайности.
VI
Они пришли к готовому самовару.
— Закусите, чем бог послал, — Артемьевна поставила на стол большое блюдо холодца.
— Добре! — сказал старец. — А к оному что полагается?
— Хренку? — невинно спросила Артемьевна.
— Добре! А к оному? — Старец стрельнул глазами в угол, где стоял старинный поставец.
— Уж ладно, — махнула рукой Артемьевна.
На столе появилась бутылка водки.
— После баньки-то оно хорошо, а? — взялся за нее старец. — Что ж, потешим беса, мастер?
— Немного разве, — согласился Ваня, — я ведь не охотник до водки. Что в ней хорошего?
— Безвинно вино, укоризненно пьянство, — сказано в писании. Запри, мать, дверь на крючок.
Он налил три чашки, все чокнулись.
— За хорошее знакомство, — сказал старец. — Говорят, с кем попарился — с тем и спарился!
— Со свиданьицем, — добавила Артемьевна.
Старец выпил, крякнул, перевел дух и заправил в рот большой кусок студня. Глаза его покраснели и заслезились.
— О, добёр хренок у тебя — до дна души достигает! — похвалил он. — Так вот, мать, какого я тебе жильца привел. Ма-астер! Пускай живет. А ты его утепляй и пестуй, как родного сына. Где портрет-то? Принеси-ка сюда.
Ваня принес картон и приставил к стенке. Старец вышел из-за стола, уперся кулаками в колена и долго любовался.
— Живая ведь! Так и дышит!
— Еще много работы, — пытался Ваня отвести преувеличенные, как ему казалось, похвалы.
— Куда с добром! Ты на выставку ее неси! Да подпиши: Анна Артемьевна Тернова — беспорочная труженица, перевыполняющая план, и так далее. В Третьяковку неси, вот что!
— Ну уж… сказанули, Мирон Иваныч!