Старец внимательно посмотрел в лицо Вани, как бы отыскивая, нет ли в нем какой язвы.
Ваня не сразу почувствовал за повествовательным тоном старца потаенное жальце легенды. Он перевернул доску и стал искать следы «прободения». Действительно, была на иконе неглубокая борозда и по краям ее как бы в самом деле запеклась кровь.
Ваня достал из ящика лупу и присмотрелся к поврежденному месту. Все понятно: старые наслоения олифы были содраны, и на рваных краях «прободения» ярко проглянула вишневая краска древней живописи.
Он стал объяснять старцу, как произошло это «чудо». Старец слушал его с хмуро напряженным лицом. Как видно, ему пришлось не по душе простое объяснение Вани.
Он чиркнул ногтем по «прободению» и оборвал:
— А ты кровцы, кровцы добавь!
— Какой кровцы? — не понял Ваня, глянув в его округлившиеся глаза.
— Ну, какой…
Старец присмотрелся к выдавленным на палитре краскам.
— Вот хоть энтой! — ткнул он в загустевший виток кармина. — Чтобы поживее была язва-то, поживее! Понял?..
Теперь Ваня все понял. Он понял, что требовалось его заказчику.
Ваня отставил икону. Убиенная смотрела на него с вечным упреком на смугло-красивом лике, в глазах ее было столько горя. Наплывом проглянуло знакомое темное лицо… И живо, точно это было вчера, вспомнил Ваня все, что наблюдал он своими глазами на монастырском дворе в праздник Преполовения. Он вспомнил Чертика на тоненьких гибких ножках и его стрекочущий аппарат. Вспомнил деревенскую мать, державшую на коленях голову измученного сына. Сколько было скорбной нежности в ее склоненной фигуре и на запеченном солнцем лице. Откуда-то из глубинной России добиралась она сюда в надежде на чудо. А чуда не было. И горькие, тихие слезинки ползли по ее загорелым щекам, — обманутой матери.
Как в разговоре с Чертиком — тот же яростный гнев прихлынул к сердцу Вани. Тяжело дыша, он поднялся — бледный, с зажегшимися глазами. Голос его прерывался:
— Никогда я этого не сделаю. Слышите? Никогда!..
Трясущимися руками он собрал кисти и бросил в ящик. «Не на таковского напали, — возмущенно думал он, — не гожусь я вам в компаньоны!..» И вырвалось с невольным раздражением:
— Идите вы все от меня… к черту!
— Экая ты горячка! — укоризненно покачал головой старец. — Эх, молодо-зелено! Да ты погоди, не торопись: ведь не задаром! Сам же подрядился сделать ремонт…
— Одно дело — ремонт, другое дело — обман.
— Во как? — прищурившись, воззрился на него старец.
— Да, обман! Даже хуже — мошенничество! Я так считаю. Вы толкаете меня на преступление.
— Уж и преступление! Ах ты господи!..
Старец явно опешил. Он растерянно заморгал глазами и даже прихлопнул себя по ляжкам.
Ваня с вызовом глядел на него:
— А разве не преступление — обманывать народ?..
Старец сел на лавочку. С ожесточением поскреб пятерней в густой сивой бороде. И заговорил примирительно:
— Ну-ну, мастер, не надо кричать! Я ведь не знал, что ты такой. Кабы знать…
— Да, я такой! Меня другому не учили.
— Погорячился — и хватит. Не хочешь — не надо. Разойдемся добром.
— Да уж разойдемся!
Ваня защелкнул на крючок свой этюдник и закинул ремень на плечо.
— Извините!
По глинистой тропке он зашагал к дому. По краям тропки густо росла молодая крапивка. Она еще была мокрой от росы, — туфли Вани блестели как лакированные. За околицей все так же неумолчно заливались жаворонки. Далеко на шоссейке тарахтел грузовик.
«Надо уезжать отсюда», — решил сразу Ваня.
IX
Он пришел в свою комнату и сел за стол. Две драгоценные иконы стояли перед ним — он уже считал их своими. Мысленно он уже отвел им место над своим рабочим столом в Москве, чтобы всегда любоваться ими. Что ж, придется, видно, с ними распроститься! А жаль… очень жаль!.. Но, может быть, старец согласится продать их? Правда, у Вани сейчас не было денег, но он готов был дать любую расписку, деньги он вышлет после…
Ваня слышал торопливые шаги на чердаке — за обоями сеялся песок, казалось, там пробираются мыши. «Прячут Убиенную, — догадался Ваня, — припугнул я их преступлением-то!..»
Думалось почему-то, что старец должен непременно зайти. Наверно, предложит мировую, будет торговаться, заметать следы.