— Никаких надгробных рыданий, товарищи! — тихо и жестко сказал Старый, не подымая глаз от развернутых страниц. — Над могилой замученного борца мы дадим друг другу несокрушимую клятву. Палачи делают все, чтобы расшатать наш стойкий дух и подавить наши надежды. Некоторые из нас обессилели от голода и страданий и впадают в безразличие. Товарищи, это смерть!..
Старый перевернул страницу и откашлялся.
— Таких надо тормошить, расшевеливать, не давать заснуть. Ведь борьба не окончена и дело наше не погибло. Оно побеждает там, на фронтах, и победит во всем мире. Пускай неистовствуют палачи! Тем крепче должны быть мы. Уже земля горит под их ногами, и в бессильной ярости они набрасываются на нас, своих пленников. Позор палачам! Вечная слава погибшему в борьбе смелому товарищу!..
На этом Старый захлопнул евангелие, а часовой нахлобучил на вихрастую голову свой синий с помпоном берет.
— Реквием! — громко и торжественно сказал Старый.
Протянув друг другу руки, мы окружили могилу и запели:
Мы пели со страстью, кашляя и задыхаясь, устремив бесслезные глаза в желтые просторы неба. Крепко стискивали друг другу руки и пели железными голосами:
Сытое лицо солдата испуганно и благоговейно вытянулось. Он торопливо подхватил ружье и взял на караул.
Он был суеверен, этот глуповатый провансалец. «Пускай, — думал он, — поют молитву бородатому русскому богу — надо стоять навытяжку». Он так и простоял до конца, пока мы пели эту старинную песню русских революционеров.
Когда мы взялись за лопаты, часовой подошел к Старому и сказал:
— Реквием… Бон, бон!
Лицо его было растроганным.
VIII. СВИСТ КРЫЛЬЕВ
Белые кресты за проволокой вздвоили ряды. И стало им тесно на пригорке. Один за другим сбегали они вниз, широко раскинув руки, и как бы кричали: нас много, нас много!..
Это было похоже на бунт мертвых, и комендант острова однажды приказал спилить все кресты, а могилы сровнять с землей.
Седым осенним утром вышли на пригорок люди.
На море пал туман. В белой тихой мути невидимо плескались волны. Невысокие островные сосны призраками стояли вокруг. Клочья холодного пара цеплялись в сучьях и уплывали мимо. Было глухо и неприютно в этом мире.
Казалось, навсегда погасло солнце и земля освещена негреющим светом каких-то сумрачных светил. Ночь, вечер, утро, — что это было?..
Мягко, беззвучно тяпали на кладбище топоры. Повизгивала, застревая в сыром дереве, пила. Один за другим валились тяжелые кресты.
Часовые, еле видные в тумане, стояли вокруг, зябко съежив плечи.
Люди работали молча.
И вдруг какой-то новый, вольный звук вторгнулся в тишину, и казалось, дрогнуло все вокруг — и туман, и деревья, и люди.
Упали топоры, остановилась пила.
Низко над кладбищем кружил в тумане гусь.
— Га-га-га! — кричал он зовуще-тревожно.
Свист сильных крыльев был слышен близко, над самыми вершинами сосен.
— Га-га-га!
Крик одинокой птицы все отдалялся и утонул в мглистых безднах.
— Все равно погибнет! — печально сказал кто-то.
— Врешь ты! — откликнулся раздраженный голос — Выживет!
— Выживет! — говорили кругом.
Всем хотелось верить, что эта сильная птица должна побороть туман, море, лесные просторы, страх одиночества. Она найдет свой путь, птице открыты все дороги.
— Погибнет! — сурово сказал матрос Шумков. — Раз отбился от стада… своих не найдет, а в чужое не примут. Заклюют! Так всегда бывает!..
Это было сказано угрюмо-непреложно.
Досадливо повизгивая, снова пошла пила, затюкали топоры. Молча думали все над сказанными словами.
«Так всегда бывает»… Это верно. Вот когда бежали с острова трое матросов, — что вышло? Всех их выловили поодиночке, все погибли…
Надо иначе, надо всех поднять. Как?
Вокруг билось свирепое море. Там, в тумане, лежал берег матерой земли, безлюдные леса, болота. За ними красный фронт, свои. Но охрана сильна, у нее пулеметы. Арестанты же голодны, босы, раздеты, безоружны. И сколько больных, ослабших духом…
К Шумкову подошел комиссар Праскутин. Он поставил пилу и огляделся: никого поблизости не было.