И задумали на Шуньге вызвать того Баляса, пускай отпуска прочитает на поскотине, зверя отведет. Все скакали согласно: надо наказать Балясу, чтобы ехал неотложно, заплатит ему Шуньга за беспокойство.
V
Василь Петрович мял в твориле глину, надо было чугунок в печку вмазать, по-городски хотел сделать, с крантиком. Глину брал в берегу, под тайболой, — не простая попалась глина, с золотинками. Разминал в руке затвердевшие комья и все разглядывал те золотиночки.
Пришел к нему тут Аврелыч по праздничному делу посидеть на крылечке, цигарку выкурить.
Аврелыч, старый зверобой, ходил прежде в океан порученником от кемского купца на нерпу, на лысуна, на морского зайца, — кормщиком долго стоял на старой парусной посудине.
От палящих океанских ветров, от стужи да от черного рому, который привозит на промысла норвежин-браконьер, побурело лицо у Аврелыча, прорезали его глубокие, кривые борозды. Крепкий, советный мужик — почесть ему завсегда на Шуньге, зря шагу не ступит, слова не выпалит.
А когда говорил, щурил всегда голубые зоркие глаза, мелко дрожали от этого опаленные ресницы, будто уходили глаза в далекий серый дым, посмеивались, подразнивали. Вот и теперь.
Василь Петрович мочил в воде и крепко давил зеленоватый круглый голыш, разминался в руке камень, как сырой обмылок, мылилась от него вода в твориле. И опять подносил к носу Аврелыча:
— Гляди, право, золото!
Смотрели оба на мелкие желтые блесточки, и все дергал губой Аврелыч:
— Хым… Хым…
Любил хмыкать смешно да стриженой губой дергал. Звали его оттого понаулично Хмычком.
И теперь вот, когда слушал Василь Петровича горячую речь, хмыкал все:
— Хым… хым…
Был у них спор. Василь Петровичу уж чудились сквозь тайбольную синь дымные фабричные трубы, слышался гомон приискового поселка и тонкий, резкий визг лесопилки.
— Кабы золото — на золото кинутся сразу. Чугунку проведут, народу навезут. Тут бы и нашей потеми конец.
— Хым… Чугунку! Тайболу-то тебе просекать на тыщу верст кто станет?
— Ну, на Гледунь пароходы переведут!
— Сперва надо камни сорвать. Хым… А камней-то в русле мно-ого!
— Да ведь ежели золото?
— Хым… хым… Нам с тобой на золотую гору надея невелика. На себя понадеемся, брат!
Тут подошел к ним Пыжик, принес звезду, что на памятнике стояла, нашел под угором, — разбита в куски. Учинила на празднике пакость чья-то рука.
Так и взвился Василь Петрович с места:
— Сказывай, кто?
Затолокся Пыжик на месте, замолол языком заика:
— А хто, а хто! Х-оврю, не видел!
Совсем расстроился от этого Василь Петрович:
— Эко дико племя, дьяволы! Узнать бы кто! А?
Повертелся Пыжик, засипел опять:
— Я так валю се дело на парней. Любое им, х-оврю, любое дело поозоровать-то. Х-они свернули.
Знал Василь Петрович Пыжика, не дельный мужик, выскакивать завсегда охоч, а без толку.
— Ты видал?
— Не видал, х-оврю, а знаю.
— «Знаю»! Знал индюк индейку, да и то обознался!
— А я думаю, — сказал Аврелыч, — не старички ли наши напакостили маленько? Ночью в расхожую шумели больно.
— А-а! С этих-то вот станется. Все ругались: почто мол, звезду, а не крест поставили. Они, некому боле!
Тут согласился и Пыжик:
— Тоды, х-оврю, может, и они.
Прогрозился председатель, поднес кулак Пыжику:
— Дознать бы кто, — поводил бы козла за бородищу. Башку отвернуть не жалко!
VI
Как ушел Пыжик, сказал Аврелыч председателю секретно:
— Слышь, Баляса будут звать.
— Ну? — так и вскинулся председатель.
— Идет такая говорь.
— Приедет ведь, грабитель-то, учует поживу, жадина.
— Хым… а ты не пускай!
— Как его не пустишь? Гледунь ведь не загородишь, а и загородишь — тайболой проскочит, росомаха. Испакостит деревню, оберет глупый народ, напортит тут делов — потом ищи, опрашивай.
Советовались долго Аврелыч с председателем и порешили сходку кликнуть, охотников договорить пойти на зверя облавой. А Баляса посоветовал Аврелыч не пускать своей властью. Наказали на Устью с верным человеком сказать, что не велит председатель ему ездить на Шуньгу, хоть бы и звали, дорога ему закрыта, так бы и знал.