Составили тут Василь Петрович с Аврелычем протокол и кликнули вскоре народ на сходку, и Василь Петрович тот протокол читал. Не особо грамотен председатель, а завернул протокол круто.
Помянуто было в протоколе, что «шел на нас белый генерал Миллер и с ним иностранные державы, но нет, — мы устояли и выставили отряд лыжников, которых все белые ужасались. То теперь смешно, граждане охотники, знать суеверия и бояться медведей. Но забирайте желающие свои берданки, надобно того медведя убить».
Как прочитал протокол Василь Петрович и все молчали, вышел тут важно Епимах Извеков. Он повел на председателя чуть глазом и сказал, усмехнувшись:
— Дело не в том. Ты его ружьем не возьмешь, слово надо. Пастух поскотину изгадил, надобен новый опас. Без колдуна как изладишь?
— Эх, эх! — затоптался с досады Василь Петрович. — Вот дурман! Вот дурма-ан!
И не то обидно, что верит человек в колдуна, а то обидно — говорит-то как важно да глазом поводит. Заторопился с ответом председатель:
— Опасом ты дело не изладишь. Генерал Миллер не вреден — и генерал Топтыгин не вреден будет. Понадеемся только, люди, на себя и на свой цельный бердан. Один у нас есть верный опас — я его вам скажу. Как встрел медведя, скажи: «Да здравствует советская власть!» — и пали зверю в межглазье. То будет верное дело.
Смех прошел по народу, как ветерок переменный по тайболе. Вышел еще Аврелыч, сказал свое слово Епимаху:
— Ну, медведя-то ни крестом, ни клятвой не сгонишь. Поест скотину-то, Епима-ах! Верно говорю!
Прищурился, задрожали мелким трепетаньем опаленные реснички, дернул стриженой губой и хмыкнул. Да еще парнишка один тут руку поднял:
— Я с тобой за единую душу, дядя Василь!
Только засмеяли его сразу:
— Под носом утри!
— Ты сперва ружье заведи, потом в охотники пишись.
А дед Люшка — божья хвала завел, помигивая белесыми веселыми глазами:
— С молодой-то горячки мы ребята хвачки, всемером одного не боимся, на полу спим — не падаем.
Засрамили парня вконец, спрятался за людьми подальше.
Вышел тут опять Епимах Извеков, уперся прямо на Аврелыча, сбить хотел:
— Библею читал? В бога веришь? Про насыл двенадцати медведей пророка Елисея в селение знаешь? Ага! Надо бы разуметь.
— Дураки одни поверят! — засмеялся Василь Петрович.
Тут сказали сразу председателю, что зверь приходит неспроста, а в наказание да вразумление, согрешили, значит, и пастух испакостился, без нового опаса что поделаешь. А председателю лучше молчать, зачем вот иконы в клеть вынесли, — может, за то и страдаем. Советская власть — в квашню нечего класть. При царе при Николашке ели белые каравашки, а завелся исполком — всю солому истолкем.
Пошли перебирать старое, давно уж забытое, — Василь Петрович только рукой помахивал. Так, поговорить надо — пускай поговорят.
— Что дураков слушать! Дураки, как есть дураки!
Поджал тут губы Епимах, помолчал еще, переслушал всех и опять вышел.
— Дураки, говоришь? Разных партий люди есть. Кто во что верит, тот по своей вере и дурак.
Усмехнулся:
— Ты вот богобоец, что бога убил, а есть богобоец, который бога боится. Слово-то, вишь, одинакое, а люди-то разные выходят и друг дружку за дураков считают. Вот ты и растолкуй.
— Не пусти туман, — осердился Василь Петрович. — Ну как, охотники, кто пойдет на зверя?
Вызвался для примера Аврелыч.
— Давай! Давай! — подживлял других председатель. — Выходи еще кто?
Никто больше не вышел. И засмеялись мужики:
— В зад те поветерь!
А ночью утихла Шуньга в страхе. Ходил все зверь поблизку, ревел на всю тайболу, что увезли недоеденную добычу, назад свое требовал. И скот тревожно мычал в хлевушах, бился твердо рогами в стену, и собаки рычали под крыльцами, и кошки мяучили в подпечьях.
Слушали звериный злой рев бабы и крестились, читали шепотком молитвы: отженил бы лесного шатуна богородичный святой покров.
Мертво было на деревне, только и слышно, как глухая, старая Маланьюшка поет свои древние песни. Толкает ногой зыбку, скрипит под матицей гнуткий очеп, поет колыбайки тоненьким голоском Маланьюшка, прилюлькивает, как маленькая нянька: