— Не ругаться! — взвизгнул кто-то, опомнившись.
— Долго будем терпеть али нет?
— Всякий вшивик будет кориться!
— Сходи с бревен-та! Вылез!
— Сходи-и!
Подшибли в подколенки, стащили с бревен. Только и сказал на то Василь Петрович:
— А будьте прокляты!
И побежал прочь.
Опять Епимах голос взял, свое повел:
— Бона как! Баляс враг, — в тайболу, говорит, отвести. А я вот в Баляса верю, что поделаешь, раз моя вера такая? Так уж я своих коров и погоню, мои коровы-то, ни у кого не спрошу. Где-ко пастух?
Хватились все — где пастух, оглядывались наокруг: не было Естеги нигде.
Уж заворчал грозно Епимах:
— Душу с тела вон! Когда надо — не докличешься беззадого!
Прибежали тут ребятенки с берега, весело рассказывали:
— Естега-то в окошке сидит под замком… Хы-и! Председатель сейчас в баню сволок, в холодную. Хы-и!
— Но, ври! — прикрикнули старики.
Стихли сразу ребята, один за всех сказал:
— Истинно Христос, тамотко.
Вылез опять Епимах Извеков, задымился густым черным дымом:
— Ну, вла-асть! Ну, народна власть! Один супротив всех хочет сделать. А? Что вы скажете?
Выскочил в ряд с Епимахом мурластый Пыжик, затолокся, завертелся, засипел с натугой:
— Думает, побоимся! Да ежели все заберем, х-оврю, заберем багорье, граждане, в минуту раскотим, х-оврю, раскотим баню по бревнышку. Чего глядеть!
И слез. Не любили на Шуньге заику, смеялись всегда, дразнили дурашливо, а тут послушали, замахали согласно бородищами:
— Вот верна-а!
И обрадовался Пыжик, затоптался, полез опять на бревна, хотел сказать, что первый на такое дело пойдет, да отвел его рукой Епимах:
— Годи!
Заговорил мерно, тяжело, точно рубил топором:
— Власть должна быть наша во всем. Как положим — так и делай. Как поставим — так и сполняй.
Замахал кулаком тайболе и сразу поднял голос, аж кровью налился белый лоб:
— А не са-мо-воль-ни-чай! А не и-ди на-поперек!
— Верна-а! — перебили криком. — Вот верна-а!
Поводил бровями и кончил угрюмо и тихо Епимах:
— Я так понимаю, довольно мы глядели на то изгилянье! Пускай теперь стариков послушают. Мы Шуньгу строили, не они! Нами и стоять будет!
Вздохнул, обмахнул волосья и слез.
— Пошли, старики?
— Пошли заедино.
XI
Шли тихо, степенно, задами прошли к берегу, к председателевой бане, — видели: сидит в окошке Естега, притулился горько на подоконнике, закивал бороденкой.
Пока сбивали камнем замок, затоптался беспокойно Пыжик:
— Бежит, х-оврю, председатель-то!
Оглянулись все, — верно, бежал Василь Петрович, махал издали рукой. Обернулись, подождали, что скажет.
Растолкал, вшибся с разбегу в середину, прикрыл дверцу спиной:
— Чего пришли? По какому праву? Ну?
— Спусти пастуха стадо собрать!
— Не спущу. Пускай посидит до завтрева.
Поднял тут Пыжик бороденку к небу, рукой за бани показывал:
— У-у, ххх… гусей-та, гусей-та сколь летит!
Отбежали сразу охотники, уставились все в небо.
Хотел Пыжик на обман взять председателя — не зазевается ли, отшибить от двери думал. Да не сплоховал и Василь Петрович — крепким плечом высадил Пыжика далеко из толпы.
Смех пошел кругом сразу. И заворчал грозно Епимах:
— А не шутки зашучивать мы сюда пришли! Ну как, председатель, спустишь — нет пастуха?
— Сказал, не спущу, какой может быть разговор!
— Ой! Твердо слово, председатель?
— Твердо.
И пробился тут наперед Епимах:
— Ну-ко, пусти!
Сунул корявый перст в пробойчик, выдернул и схватился быстро за скобу:
— Выходи, Естега!
Прижал дверцу председатель и высоко замахнулся, повел сторожко глазом:
— Ну, уберешь — нет руку?
Дверь в предбанник с тягучим скрипом подалась, и в ту же минуту с хряском ударил в руку Епимахову председатель. Так и замерли все, а опомнясь, побежали выдергивать из огорода колья. Оторвал руку Епимах и, потемнев сразу, пошел напролом, навалился брюхом, скатились оба на глинник, накинулись тут и другие, молча колошматили, подтыкали, пинали, пока не застонал председатель. Оставили отлежаться на глиннике.
Снял тут с петель дверцу Епимах и скинул подале под угор. Обсосал содранную руку и сказал:
— Наперво поучили.
Крикнул в баню:
— Душа с тела вон, выходи, чего сидишь! Труби выгон!