Заревели на Шуньге бабы — некому теперь отвести зверя, пришла великая напасть, за чьи грехи — неведомо.
Вышли бабы на угор, завели плачею, запричитали на тонкие голоса, ветру жалобу свою отдавали.
— Ох ты, горе-горюшко, ты откуда нашло, почто накатилося?..
XIII
У Василь Петровича шибко болела от давешнего боя голова, будто шилом кололо за ушами и гудело в голове, что в заведенном самоваре. Отлеживался пока на лавке, мочил из рукомойки полотенце, прикладывал на горевший лоб.
Скоса было видать, как Аврелыч плавил свинец для пулелейки, раздувал ручным мехом на шестке красное уголье. Было у Аврелыча тяжелое зверобойное ружье, у норвежина куплено, делал ружье старый мастер Андерсин из Тромсы. Сам лил для него пули Аврелыч, тупые, мягкие свинчухи, которые хорошо шлепали зверя из осьмигранного андерсиновского ствола.
В те поры прибежал с жалобой на медвежью обиду старый Герасим: одна была телка, растили, выхаживали, от себя отрывали, и вот… хоть бы мясо как выручить!
Отвернулся сразу Василь Петрович к стенке, трепыхнулась в нем злоба: сам видел давеча Герасима у бани, а тут вот и прибежал, — где совесть у человека? Отвернулся, не стал говорить.
Один слушал Аврелыч горькую Герасимову жалобу, капал тугие свинцовые слезы в горлышко пулелейки и усмехался себе под нос.
— Хым… не спомог, видно, Баляс-то?
— Ну его, плехатого пса!
— Во-о? Да ведь ты ножик-то втыкал?
— Чего втыкал! Кликнули старики: «Пойдем» — вот и пошел. Как все, так и я.
— Хым… Свои-то шарики не работают?
Завиноватился Герасим от такого покору, вздохнул тяжко и смолк. Тенькали за стеной быстрые часишки, картинки висели в простенках, густым теплом несло от печки, туркали в щелястой загородке тараканы. И еще вздохнул Герасим, спросился:
— Пойду, не то, с вами я на зверя?
Сразу сел Василь Петрович, не стерпел:
— Сукин ты кот! Лесопят дикой! Тут вот и пойду! А где был, когда я охотников звал?
Обиделся Герасим:
— Так ведь и другие не шли?
— Тьфу тя!..
Помолчали все, только слышно было, как булькает свинцом Аврелыч.
Потом поднялся Аврелыч, пулелейку поставил под лавку.
— А драться-то на него полез… хым… тож за других? Бедняк, а на бедняцкую власть с колом идешь! Хорошо ли?
Помялся Герасим, за бороденку себя дернул, вздохнул:
— Ошибочка, ишь, вышла, дорогой!
Покрутил головой Аврелыч, засмеялся:
— Тебе ошибочка, а парню чуть не смерть. Э-эх, беззадые! Хым… Ну, сряжайся, довезешь хоть до места, что ли.
Как раскинулся в небе кровавый осенний закат, выехали они из деревни. А за околицей, у тяжело размахнувшегося на стороны креста, вдруг выскочила кобылка с колеи круто на сторону и села. Схватился сразу за бердан Василь Петрович.
— Тьфу, куда высела, не к добру, лешуха! — выскочил со злобой Герасим из телеги.
У дороги, на холмышке под крестом, сидела извековская младшая сноха.
— Ты чего? — подошел председатель. — Аниска, ну?
Молчала баба, уперла лоб в колени, сцепила руки и не двигалась.
— Свекор ремнем отполосовал. Да не больно, видать, коли зад держит! — засмеялся Герасим.
И затряслась вдруг вся в горе-горьких слезах Аниска, забила зубами, визгнула по-дикому — аж отозвалось в тайболе — и бежать снялась в сторону, скакала по кочкам, по пеньям, как подбитая галка.
Шмякнулся опять председатель на солому, тряско покатила тележка, застучала на кореньях мелким дробным стуком, потом вошла мягко в глубокую колею, в грунт. Поехали тихо. Лес надвигался гуще, глуше, — посерели сразу лица.
— Под суд его отдать? — спросил тихо Василь Петрович.
— Не-е!.. Не полезно! С суда придет — забьет на все бабу.
— Ну, как окоротить? Скажи!
Аврелыч молчал долго, высосал всю цигарку и бросил в колею, посветлевшую сразу от рассыпанных искр.
— Хым… Коли у бабы силы нету, пускай перетерпит. Что сделаешь!
— Вот верна-а! — обернулся Герасим и засмеялся.
— Тебя спросили! — ткнулся ненавистно в солому Василь Петрович и больше не поднимал головы, пока доехали.
Оставили Герасима в лесной избе, где зачиналась новина, сами прошли поближе к логу. На сухоборье выбрали полянку скрытую, костерок завели, привалились вздремнуть, пока месяц пойдет книзу.
Спала уж тайбола глухим сном, спал всяк зверь лесной и птица, тихо было.
Завели охотники беседу, чтобы время провести. Доставал Аврелыч из огня черные обгорелые картохи и вел медленный сказ: