Опять ничего не сказал на глупые ребячьи речи Василь Петрович, только спросил:
— Где Епимах?
Махнула Олька кочетком к мужикам, — повернул председатель, подошел тихо. Глянули исподлобья мужики и смолкли.
— Ну как, погоревши? — спросил председатель.
— Сам не видишь? — ответил недобро Епимах, колупнул с бревна жухлую корку и бросил под ноги. Наступил на нее сразу председатель.
— Вижу. Как знаете — пожег кто али так?
— С тебя пошло, с задов. Толкуем, баба твоя заронила.
— Та-ак!
И стало от этого беспокойно мужикам, высматривали темно, к чему клонит председатель. А тот толкнул ногой обгорелый чурачок в сторону и засмеялся треснутым смехом.
— А я-то знаю, чья рука пожгла. Ну, поглядите мне в глаза? Все! Епимах, погляди, не утыкай глаза. Ну, гляди теперь все! Гляди, гляди! Что, горят глазищи-то? У, волки!..
Уперся взглядом тяжелым и темным, будто наводил на всех заряженное ружье.
Молчали мужики, только Епимах усмехнулся сбелевшими губами.
— Может, сам пожег. Было ведь за тобой слово, спомни-ко?
— Нет, не было, друг.
— А, не было! Не было, говорит! А кто сулился каленой клюкой нас выжигать? А-га!..
Опять сорвал трухлявую кожуру Епимах и хлопнул оземь. И опять же наступил на ту кожуру председатель.
— Ну, сулил, да, видно, просулился. Не жалею, что и погорели!
Даже голову вскинул — нет, не жалко.
— Радуешься, может? — поднялся Епимах.
— Да вот и радуюсь, — что возьмешь?
Озлобились сразу мужики:
— Люди думают, как пособить, а он, ишь, рад.
— Худо, видно, били!
— Под суд подляка! — закричал тут Епимах. — Все одно: не жить, не быть ему с нами! Богобоец, проклята душа, уходи!
— Под су-уд, говоришь? — подошел к нему председатель. — Меня-а? Ну, не-ет!
Оскалился и назад отскочил.
— Наперво тебе будет суд. Давай-ко, отсудимся. Стой, не шевелись!
Председатель быстро скинул бердан, подхватил на лету и выстрелил.
Махнул тяжелыми руками Епимах и повалился на бревна, выгнулся сразу мостом, заголилась рубаха на брюхе, пробкой выстал крепкий мужичий пуп.
И побежали в страхе на стороны мужики, завопили истошно бабы у бань, заревели ребята.
И крикнул тут председатель, ружье отбросил:
— Стой, не трону!
Подходили опять назад со страхом, смотрели издали. Пыжик выхватил из-под ног ружье и с оглядкой побежал.
— Не трону, конец! — сказал председатель.
— Почто убил? — закричали старики.
Подбирались из-за бревен с кольями. И уж петухом скакал вокруг Пыжик, норовил схватить сзади покрепче с налету.
Будто у себя спросил председатель:
— Убил-то?
Обвел глазом по краю тайболы, ставшей вокруг поляны черным древним тыном, посмотрел на голые печи, грозившие кривыми перстами труб из разора. Увидел на угоре свергнутую наземь, заваленную обгорелым ломом плиту — последнюю славу героям Шуньги.
Глянул на низко бегущее над тайболой осеннее солнце, и запавшие его глаза сразу дополна залились желтым, жидким огнем. Он не сказал ничего больше, только вытер ослепленные глаза и махнул рукой.
— А-а-а! — кинулись вперед старики.
Первый с визгом насел сзади Пыжик; схватились, нависли тяжелым грузом мужики и поволоклись все кучей к крайней бане, где сидел вчера пастух.
Тяжело прижали председателя к банной стенке, стеснили, не отпускали, не давали двинуться.
Набежал тут зять Епимахов: «Пропустите!» Схватил за волосья Василь Петровича, навернул на палец густую челку председателеву и заревел, как баба:
— Почто мово батю уби-ил?
Завертел головой, слезы кулаком в грязь размазал:
— Ну, почто? Убить тя мало-о!
— Бей его! — закричали из толпы.
— Зачинай!
— Первой рукой бей!
— Дери за волос, все одно смерть!
Дернул за челку зять извековский председателя, встряхнул тот головой, откачнулся. Потом побежал зять поискать, чем бы покрепче ударить. Схватил — лежали у баньки в куче закоптелые дресвяники с банной каменки — схватил зять в обе руки по камню и подскочил опять к председателю.
Сказал, замахнулся повыше:
— Ну, руська рука единожды бьет!
Да кто-то ухватил тут зятя под локоть — бежал к бане Аврелыч, криком кричал:
— Стой! Люди! Сто-ой!
Вшибся с разбегу в самую середку, хрипел от задышки, глазом повел на раскинувшегося Епимаха, понял все сразу. Стал между зятем и Василь Петровичем:
— Вот что-ко. Послушайте, что скажу: кровь — не вода и стоит на счету. Сделаемся, люди, по закону, нельзя убивать самосудно.