Выбрать главу

— Опа, — произнёс я тише, проводя пальцем по неровному шву. — А клапан-то какой потрёпанный. Как будто его… вскрывали.

— Не вскрывала! Он сам расклеился! — выстрелила она, и по её горящим щекам было ясно — врёт. Врёт как сивый мерин.

Я смотрел на неё — эту «апологетку приватности», «сторонницу экологичного дзена» — и чувствовал не злорадство, а какую-то огромную, вселенскую усталость. И разочарование. Глупое, детское разочарование.

— Блядь, — выдохнул я искренне. — Ну вот зачем? Ты же… умная, вроде. Со своими принципами. А полезла в чужое письмо. Как последняя…

Я не стал договаривать.

Пусть сама дополняет.

Слово «сволочь» витало в воздухе, тяжёлое и неотвратимое.

Она стояла, униженная, пойманная за руку. Её гордая башня из принципов рухнула от одного неловкого движения.

Сказал «иди», чтобы закончить этот паноптикум.

Но она не ушла. Застыла. А потом выдавила из себя, глядя в пол:

— Там… там в начале, она пишет, что ревёт. Из-за тебя. И что ты был прав.

Меня будто током ударило.

Не от содержания — я и так примерно представлял, о чём там. А от её признания. От этого дикого, нелепого жеста.

Зачем?

Зачем она мне это говорит?

Чтобы оправдаться?

Чтобы показать, что не прочитала ничего «плохого»?

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил я, и голос прозвучал сипло от усталости.

Она что-то пробормотала про «ничего гадкого», про то, что там «грустно».

И в этот момент я её наконец увидел.

Не противницу, не абстрактный источник стресса. А живого, противоречивого, запутавшегося человека. Совершившего подлость и теперь мучающегося этим.

—Орёшь про приватность, а сама в чужие письма лазишь. Объявляешь мне игнор, а теперь вот… раскудахталась про содержание».

Она взорвалась тогда.

Слезами, криком.

—Хочу, чтобы ты перестал существовать!

И я вдруг понял, что её война — не со мной. Она воюет с моим присутствием, с моим шумом, с моей жизнью, которая вторгается в её идеально выстроенный, тихий мирок.

И проигрывает.

Потому что я — часть этого мира теперь. Как эта стена между нами.

— Не выйдет, — покачал я головой, и в уголке рта дёрнулось что-то вроде улыбки. — Я тут прописан.

Повернулся уходить.

Рука уже лежала на ручке, но остановился. Обернулся.

— И да… спасибо, что не соврала до конца.

Это было важно.

В этой всей истории с вскрытым конвертом, с подлостью и глупостью — было важно, что она не стала врать до конца.

Признала прочитанное.

И это «ничего гадкого» из её уст… оно что-то значило.

— Это… да, грустно, — сказал я, похлопав по карману с письмом. — Но уже не больно. Для справки.

Закрыл дверь.

Не хлопнул. Просто закрыл.

Прислонился к ней спиной.

Желание идти в магазин, пропало напрочь.

В кармане лежало письмо от прошлой жизни. В подъезде, за тонкой дверью, стояла взволнованная, униженная девушка из жизни нынешней.

И между этими двумя точками лежала какая-то новая, непонятная территория.

Я так и не прочитал то письмо в тот вечер.

Вынул из кармана, положил на стол.

Оно больше не горело.

Не было в нём ни боли, ни злости.

Была просто… грусть. Констатация. Как диагноз, который уже не страшен.

А потом, через стену, послышался стук. Тихий, неуверенный.

Два раза.

Я отодвинул стул, прислушался. Больше ничего.

Я сел и долго смотрел на эту стену.

На обои с дурацкими вертикальными полосками. За ней сидела она.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Та самая, которая пару часов назад в панике засовывала мне в ящик вскрытое письмо. И которая только что постучала. Не кулаком. Костяшками пальцев.

полную версию книги