— Опа, — произнёс я тише, проводя пальцем по неровному шву. — А клапан-то какой потрёпанный. Как будто его… вскрывали.
— Не вскрывала! Он сам расклеился! — выстрелила она, и по её горящим щекам было ясно — врёт. Врёт как сивый мерин.
Я смотрел на неё — эту «апологетку приватности», «сторонницу экологичного дзена» — и чувствовал не злорадство, а какую-то огромную, вселенскую усталость. И разочарование. Глупое, детское разочарование.
— Блядь, — выдохнул я искренне. — Ну вот зачем? Ты же… умная, вроде. Со своими принципами. А полезла в чужое письмо. Как последняя…
Я не стал договаривать.
Пусть сама дополняет.
Слово «сволочь» витало в воздухе, тяжёлое и неотвратимое.
Она стояла, униженная, пойманная за руку. Её гордая башня из принципов рухнула от одного неловкого движения.
Сказал «иди», чтобы закончить этот паноптикум.
Но она не ушла. Застыла. А потом выдавила из себя, глядя в пол:
— Там… там в начале, она пишет, что ревёт. Из-за тебя. И что ты был прав.
Меня будто током ударило.
Не от содержания — я и так примерно представлял, о чём там. А от её признания. От этого дикого, нелепого жеста.
Зачем?
Зачем она мне это говорит?
Чтобы оправдаться?
Чтобы показать, что не прочитала ничего «плохого»?
— Зачем ты мне это говоришь? — спросил я, и голос прозвучал сипло от усталости.
Она что-то пробормотала про «ничего гадкого», про то, что там «грустно».
И в этот момент я её наконец увидел.
Не противницу, не абстрактный источник стресса. А живого, противоречивого, запутавшегося человека. Совершившего подлость и теперь мучающегося этим.
—Орёшь про приватность, а сама в чужие письма лазишь. Объявляешь мне игнор, а теперь вот… раскудахталась про содержание».
Она взорвалась тогда.
Слезами, криком.
—Хочу, чтобы ты перестал существовать!
И я вдруг понял, что её война — не со мной. Она воюет с моим присутствием, с моим шумом, с моей жизнью, которая вторгается в её идеально выстроенный, тихий мирок.
И проигрывает.
Потому что я — часть этого мира теперь. Как эта стена между нами.
— Не выйдет, — покачал я головой, и в уголке рта дёрнулось что-то вроде улыбки. — Я тут прописан.
Повернулся уходить.
Рука уже лежала на ручке, но остановился. Обернулся.
— И да… спасибо, что не соврала до конца.
Это было важно.
В этой всей истории с вскрытым конвертом, с подлостью и глупостью — было важно, что она не стала врать до конца.
Признала прочитанное.
И это «ничего гадкого» из её уст… оно что-то значило.
— Это… да, грустно, — сказал я, похлопав по карману с письмом. — Но уже не больно. Для справки.
Закрыл дверь.
Не хлопнул. Просто закрыл.
Прислонился к ней спиной.
Желание идти в магазин, пропало напрочь.
В кармане лежало письмо от прошлой жизни. В подъезде, за тонкой дверью, стояла взволнованная, униженная девушка из жизни нынешней.
И между этими двумя точками лежала какая-то новая, непонятная территория.
Я так и не прочитал то письмо в тот вечер.
Вынул из кармана, положил на стол.
Оно больше не горело.
Не было в нём ни боли, ни злости.
Была просто… грусть. Констатация. Как диагноз, который уже не страшен.
А потом, через стену, послышался стук. Тихий, неуверенный.
Два раза.
Я отодвинул стул, прислушался. Больше ничего.
Я сел и долго смотрел на эту стену.
На обои с дурацкими вертикальными полосками. За ней сидела она.
Та самая, которая пару часов назад в панике засовывала мне в ящик вскрытое письмо. И которая только что постучала. Не кулаком. Костяшками пальцев.