Паника, холодная и липкая, сменила любопытство. Надо было ликвидировать последствия.
Сейчас же. Пока он не хватился.
Она судорожно схватила письмо, запихнула его обратно в конверт.
Клей!
Клея под клапаном почти не осталось.
Она металась по кухне, пока коллега в наушниках спрашивал: —Лера, вы согласны с цифрами?
Она мычала что-то невнятное, рылась в ящике.
Скотч! Нельзя, будет заметно.
Клей-карандаш! Он почти закончился.
Она намазала тонюсенькую полоску, с силой прижала клапан и подышала на него, как дура.
— Лера, вы вообще меня слышите?
— Да-да, цифры… цифры отличные, — буркнула она, не отрывая глаз от конверта.
Клей, блядь, не схватывался. Клапан топорщился, предательски открываясь.
Нужно было его чем-то прижать.
Холодильником. Нет. Она схватила толстенную книгу «Йога для продвинутых» и водрузила её на злосчастный конверт.
Потом, уже на автопилоте, завершила созвон, сказав что-то про срочное письмо от заказчика.
Как только связь прервалась, она сорвалась с места.
План был прост до идиотизма: подбросить конверт обратно в его ящик. Сейчас. Пока он, скорее всего, таскает свои стройматериалы.
Она, как шпионка-неудачница, высунула голову в подъезд. Пусто.
На цыпочках подкралась к его почтовому ящику №44.
Засунула конверт в щель. Он полез наполовину и застрял. Проклятый толстый конверт! Она подтолкнула его пальцем. Не лезет. С силой пихнула ладонью.
В этот момент за её спиной щёлкнул замок, и дверь квартиры №44 распахнулась.
Лера замерла, застыв в нелепой позе, с рукой, торчащей из чужого почтового ящика.
Влад стоял на пороге.
В рабочей робе, весь в какой-то белой пыли (шпаклёвка? гипс?), с банкой энергетика в руке.
Он смотрел то на её перекошенное от ужаса лицо, то на её руку в своём ящике. Его собственное лицо медпенно менялось с устало-равнодушного на неподдельно изумлённое, а потом — на медленно разгорающееся понимание.
— Ну-ну, — тихо, почти восхищённо произнёс он. — Вот это поворот. Командир перешла в контрнаступление? Почтовую диверсию замутила?
Лера дёрнула руку, будто обожглась. Конверт выпал из ящика и шлёпнулся на пол между ними.
— Я… это не… — начала она, и голос её предательски сорвался на фальцет. — Это… Нина Петровна ошиблась! Мне в ящик положила! Я хотела вернуть!
Влад не спеша присел на корточки, поднял конверт. Повертел в руках. Его большой палец сразу нащупал топорщащийся, плохо заклеенный клапан.
— Опа, — сказал он ещё тише. — А клапан-то какой потрёпанный. Как будто его… вскрывали.
— Не вскрывала! — выпалила Лера, чувствуя, как горит всё лицо. — Он… сам расклеился!
— Сам, говоришь? —Влад поднял на неё глаза. В них не было злорадства. Была какая-то усталая, житейская ясность. — Конверт из банка — целый. Реклама пиццы — целая. А это письмецо, которое явно не из банка, и явно не пиццерии — «само расклеилось». Ну-ну.
Он медленно встал, не выпуская конверт из рук. — И что, Лер? Заинтересовало, что бывшая пишет? Хотела тактику изучить? Узнать слабые места противника?
— Я ничего не читала! — солгала она, но её взгляд невольно метнулся в сторону, и это было хуже любого признания.
Влад молчал, глядя на неё.
Потом вздохнул — тяжело, из самой глубины груди.
— Блядь, — выдохнул он с неподдельным разочарованием. — Ну вот зачем? Ты же… умная, вроде. Со своими принципами, с бложиком. А полезла в чужое письмо. Как последняя…
Он не договорил, но слово «сволочь» повисло в воздухе между ними, невысказанное, но от этого ещё более жёсткое.
Унижение сдавило Леру горлом.
Она была поймана. С поличным. На месте преступления, которое сама бы в своей хронике назвала «низким и подлым».
Все её моральные постулаты обратились в пыль.
— Ладно, — сказал он и сунул конверт в карман робы. — Считай, я ничего не видел. Иди.
Это «иди», сказанное без злобы, почти с жалостью, добило её окончательно.
Она не двинулась с места.
— Там… там в начале, — выдавила она, смотря в пол. — Она пишет, что ревёт. Из-за тебя. И что ты был прав.
Влад замер.
Белая пыль на его ресницах вдруг показалась Лере невероятно грустной деталью.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он устало.
— Не знаю. Чтобы ты… чтобы ты не думал, что я прочитала что-то… гадкое. Про тебя. Там ничего гадкого. Там… грустно.
Он долго смотрел на неё, будто пытаясь разгадать сложный чертёж.
— Ты, блять, противоречивая, — наконец произнёс он, но в его голосе не было оскорбления. Была констатация. — Орёшь про приватность, а сама в чужие письма лазишь. Объявляешь мне игнор, а теперь вот… раскудахталась про содержание. Чего ты хочешь-то, Лер? Чего блядь ты хочешь от меня? Чтобы я извинился за то, что живу? Или чтобы я тебе тоже письмо от бывшей зачитал для полноты картины?