Выбрать главу

— Я не хочу ничего! — вспыхнула она, и слёзы снова, предательски, навернулись на глаза. — Я хочу, чтобы ты просто перестал! Существовать! Шуметь, вонять, попадаться на глаза с этими… с этими своими письмами!

Он покачал головой, и уголок его рта дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

— Не выйдет. Я тут прописан. И письма мне имеют полное право приходить. А ты их, оказывается, имеешь полное право вскрывать. Забавный пазл получается.

Он повернулся, чтобы уйти в квартиру, но задержался в дверном проёме.

— И да… спасибо, что не соврала до конца. Про «ничего гадкого». — Он потрепал карман с письмом. — Это… да, грустно. Но уже не больно.

Для справки.

Дверь закрылась. Не захлопнулась. Закрылась. Тихо.
Лера стояла посреди подъезда, чувствуя себя самым последним, самым жалким человеком на свете. Её безупречный игнор был разрушен не его действиями, а её собственной глупостью.

Она проиграла не ему. Она проиграла себе.

Вернувшись в квартиру, она не стала открывать досье. Оно казалось ей теперь глупой, детской игрой.

Вместо этого она села и написала в свой блог.

Не про дзен. Не про веганство.

Короткий, сырой пост без картинок.

«Сегодня я совершила подлость. Маленькую, бытовую, неисправимую. Потому что была уверена в своей правоте. А когда ты слишком уверен в своей правоте, ты перестаёшь видеть границы. В том числе — чужие конверты. И чужие чувства. Извиниться перед человеком, которого ты считал источником шума, — это не поражение. Это, наверное, первый шаг к той самой тишине внутри. Если, конечно, у меня хватит на это духа».

Она не стала публиковать.

Сохранила в черновиках.

Потом подошла к стене, которая отделяла её кухню от его, и тихо, едва слышно, постучала костяшками пальцев.

Один раз. Два.

Из-за стены донесёсь приглушённый звук — будто кто-то отодвинул стул.

Потом — тишина.

Она больше не стучала.

Просто приложила ладонь к прохладной поверхности обоев, словно ощупывая границу нового, непонятного перемирия. Война закончилась.

Началось что-то другое. Не менее страшное.

√7

Влад

Две недели тишины.

Не той, желанной, после тяжёлого дня, а мертвой, леденящей.

Она так виртуозно вырезала меня из своего поля зрения, что я начал сомневаться — а существую ли я вообще?

В лифте смотрела в пол, на «доброе утро» отвечала взглядом сквозь меня, будто я был невидимым стеклом.

Я злился. Злился на её выдержку, на её эту… праведную стойкость.

Пытался спровоцировать — играл старые песни под её дверью, сверлил в самые, казалось бы, неподходящие моменты.

Ноль. Немая сцена.

И эта её победа — холодная, безоговорочная — отдавалась во мне глухой, бессильной яростью. Двери в подъезде у меня стали хлопать с надрывом.

Всё испортила старческая рассеянность нашей почтальонки Нины Петровны. И похожие фамилии. «Л. Воронина», «В. Воронцов». Классика.

Я зашёл за почтой.

В ящике пусто.

Ничего, кроме рекламы пиццерии.

Странно. Старушка обычно всё аккуратно раскладывает. Плюнул, пошёл к себе. В голове гудело от усталости и этой затянувшейся дуэли с призраком по соседству.

Только открыл дверь, открывая себе энергетик, как услышал за спиной шорох. Оглянулся.

Картина была сюрреалистичная.

Она. Лера.

Стояла у моего почтового ящика, вся скрючившись, с торчащей из щели рукой. Вид у неё был такой, будто её поймали на месте преступления при попытке взлома сейфа. На полу валялся толстый бумажный конверт.

Мозг обработал информацию медленно, как заржавевший механизм.

Мой ящик.

Её рука в моём ящике.

Конверт на полу.

Узнаваемый, размашистый почерк — Наташкин.

Щёлк.

Всё сложилось. Сначала просто изумление — что за бред?

Потом пришло понимание, медленное, сладковато-едкое.

Ах, вот как. Значит, не такая уж неприступная крепость.

— Ну-ну, — выдавил я наконец, чувствуя, как усталость куда-то отступает, уступая место другому чувству. Не триумфу. Скорее, горькому любопытству. — Вот это поворот. Командир перешла в контрнаступление? Почтовую диверсию замутила?

Она дёрнулась, конверт шлёпнулся на кафель.

Её лицо — бледное, перекошенное — кричало о панике громче любых слов. Посыпались оправдания

— Нина Петровна ошиблась, «хотела вернуть. Голосок тоненький, срывающийся. Смешно.

Я поднял конверт.

Бумага тёплая от её рук.

И клапан… клапан был открыт и кое-как, криво, заклеен заново. Видны были следы отчаянных попыток скрыть следы — слой клея, отходящий краями.