Объяснение это мало утешило мальчугана, но возражать упрямому латышу действительно было бесполезно.
Через полчаса Зирнис и Илья выехали со двора.
До города было километров двадцать пять. Вначале ехали проселками, много раз сворачивали с одного на другой, потом выбрались на широкий гладко укатанный грейдер. Красивый рослый жеребец — гордость Зирниса и единственная ценность в хозяйстве — шел легкой спорой рысью. Поскрипывала и подрагивала старая телега, покачивались сидящие в ней на охапке свежего клевера мужчина и мальчик.
Однообразно проплывали мимо тихие усадьбы, молчаливые зеленые перелески, пустынные поля. Кругом не было видно ни одного человека, словно люди, как мыши, попрятались по самым темным уголкам своей земли.
Местами у дороги встречались большие деревянные кресты с маленькой почерневшей фигуркой распятого Христа. Они напоминали о кладбище и наводили тоску.
Солнце припекало со злостью, как сквозь увеличительное стекло. От жары некуда было деваться. Сухой горячий ветерок не освежал, а мягкой, как вата, пробкой затыкал рот и нос. Ехали молча.
— Дядя Иван, — сказал Илья, примирительно нарушая молчание, — а что это немцев не видно? Я думал, их по дороге полно, а тут едем, едем — и ни одного!
Хмурая улыбка чуть шевельнула рыжеватые усы латыша:
— Что, соскучился по ним?
— Не очень, просто интересуюсь…
Помедлив, Зирнис с обычной неторопливостью объяснил:
— Делать им здесь нечего. Дорога эта для них без надобности, на юг идет. Фронт далеко, слышно, за Смоленском. В Латвии немцы по городам больше.
— А по дорогам разве не проверяют, кто едет?
— Тут за них наши собаки стараются.
— Какие собаки? — не понял Илья.
— Увидишь вот на кордоне, погоди… Да, — продолжал он задумчиво, — раньше в воскресенье сотни подвод на базар ехали, а сейчас — живой души не видно. Кому охота в город везти, когда еще по дороге половину отберут. А на базаре немец может взять, что понравится, и пошел. Станешь марки спрашивать — кулаком в морду лезет! — Голос Яниса становился все напряженней. — Какой-нибудь овечий огузок — кулаком тычет! Он — немец! Если у него пистоля, так он бог и царь. Бандиты!
Илья уже знал эту «особенность» своего хозяина: обычно молчаливый и неразговорчивый, он, как только начинал говорить про немцев, постепенно распалялся, бранил их, не стесняясь в выражениях. В такие минуты он мог высказать то, о чем в другое время обязательно бы промолчал.
Однажды — это было на третий день после того, как Зирнис привез Илью в свой дом, — ему из волости принесли извещение, чтобы немедленно сдал на ссыпной пункт 120 килограммов пшеницы для немецкой армии.
— Ну, слава богу, немного, — заметила осторожно жена Яниса. — Новый урожай поспевает, проживем.
— Как же — немного! — тяжело заговорил Зирнис, отодвигая табуретку от стола и повышая голос. — Как же — немного! Телку забрали, свинью забрали, десять пудов жита свезли, коня взяли на учет, того и гляди заберут, — и мало! Это за какой-нибудь месяц хозяйство, считай, разорили. А дальше что будет?
— Что же поделаешь, — покорно вздохнула жена, — что дальше будет — одному богу известно, а новую власть судить не надо. Лучше уж отойти от греха, отдать, пока есть.
— Да что отдавать-то осталось? Последнюю корову и теленка?
— Хлеб-то еще есть…
— Тьфу ты, кочерыжка старая! — рявкнул, внезапно срываясь с места, Ян и так треснул табуретку о пол, что от нее щепки полетели. Голос его дребезжал и срывался на высокой простуженной ноте. — Отдай, отдай! Все отдай! В помощь немецкой армии! Сгори она!
Не договорив, он хлопнул дверью и вышел вон. Через несколько секунд со двора донесся пронзительный собачий визг, коротко ревнул теленок.
— С ума спятил старый! — перекрестилась хозяйка. — За двадцать годов, что с ним живу, ни разу такого не было.
Через час, снимая шкуру с прирезанного теленка, Зирнис говорил сокрушенно молчавшей жене:
— Ты не жалей. Теперь жалеть нельзя, все одно отберут. Пусть идет пропадом! Гитлеру меньше достанется.
Хозяйка вздохнула:
— Ой. Ян, Ян! Всего месяц, как немцы пришли, а ты уже такой. Что с тобой будет через год или через два?
— Молчи! Типун тебе на язык. Неужели им два года у нас быть?
Теперь, по дороге, наблюдая за ним, Илья стал осторожно выпытывать.
— А как же вы, дядя Иван, в город не боитесь ехать? Все боятся, а вы не боитесь?