— Конечно, они, — также шепотом подтвердил старший подросток и тут же с угрозой добавил: — Только ты смотри. Помнишь, что Федор Иванович сказал?
— Ну, что я, маленький?
Незнакомые пареньки тоже не спускали с пришельцев глаз.
Когда Сережа и Илья приблизились, один из них, кряжистый, с широким губатым лицом и большой, но уже поджившей коричневой ссадиной на лбу, спросил:
— Вы не заблудились?
Это был пароль, и. Сергей быстро ответил:
— Нет. Мы к Надежде Яковлевне.
Ребята заулыбались.
— Ну, тогда здравствуйте! — сказал другой подросток, хитро подмигивая узкими раскосыми глазами.
Мальчуганы поочередно, как взрослые, пожали друг другу руки и назвали себя по именам. Поджидая девочек, те и другие натянуто молчали.
Широколицего паренька со ссадиной на лбу звали Тимофеем, его товарища — Никитой.
На Тимофее был потрепанный суконный пиджак, в который густо набилась мелкая ячменная ость и цепкие лапки выдранных репейников. Из распахнутых пол пиджака свисали концы ниток — следы недавнего пребывания здесь пуговиц. Впрочем, одна пуговица с левой стороны каким-то чудом уцелела и весело болталась при каждом движении. Обут Тимофей был в старенькие бурки с галошами, но галоши были велики и держались на ногах только благодаря веревочкам. Наряд его довершала лихо заломленная набок красноармейская пилотка с серенькой фронтовой звездочкой.
Никита был одет тоже незавидно: на голове — кепка с измятым, обвисшим козырьком, на плечах — замасленный армейский бушлат, кое-как ушитый на его рост, на ногах — сапоги, один русский, кирзовый, другой с голенищем воронкой — немецкий, но оба на левую ногу и с одинаково задранными носами.
Подбежали девочки.
— Что, немцы к вам не вернулись? — быстро спросила Вера, обращаясь к Тимофею, как к старшему.
— Нет, они в Марьино убрались. Это двенадцать километров отсюда, — ответил подросток, с любопытством оглядывая девочку.
— А полицаев нет?
— Никого. Одни свои.
Мальчуганы гурьбой двинулись вперед, девочки опять немного поотстали.
Когда проходили мимо дома, где дней десять назад юные разведчики видели прибитые к воротам трупы, Сергей спросил:
— А как тех… похоронили?
— Позавчера, как фрицы ушли, — глухо промолвил Тимофей.
— Что, раньше не могли?
— Не велели фрицы. Всю деревню обещали уничтожить, если кто убитых снимет.
Надежда Яковлевна встретила детей на улице у крыльца своего дома, стоящего под липами на берегу маленького прозрачного ручейка, пересекавшего улицу. Днем она показалась не такой уж слабой и тщедушной, как тогда, ночью, когда видели ее впервые. Это была светловолосая женщина лет сорока, невысокого роста, с прямым проницательным взглядом и энергичным худощавым лицом. Она, по-видимому, только что вернулась с поля: туфли ее были в земле и на пальто кругом висели цепкие сухие репьи.
Тимофей подбежал к ней первым и что-то тихонько сказал. Учительница кивнула ему головой:
— Хорошо. Иди узнай, как там баня.
Тимофей с Никитой перелезли через ограду соседнего двора и наискось, огородами, побежали к озеру.
— Здравствуйте, здравствуйте, лесные жители! — с теплой приветливой улыбкой обратилась Надежда Яковлевна к подходившим друзьям. — Все живы, никто больше не слег?
Ребята поздоровались, как со старой знакомой.
— Как Наташа? — первой спросила Инна.
— Теперь уже ничего, опасность миновала, только бы никаких осложнений не было.
Разговаривая, они вошли в дом.
Наташа лежала в горнице на детской кроватке с металлической сеткой. Возле нее сидела маленькая старушка со сморщенным носом и красными припухшими веками — мать Надежды Яковлевны. Больная девочка еще дышала тяжело и часто, губы, ярко алевшие на бледном лице, вздрагивали в такт дыханию. Ребят она узнала сразу. Печальные, потухшие глазенки вдруг слабо заискрились, и девочка привычно протянула к подошедшим свои худенькие, прозрачные ручки. Инна и Вера со слезами бросились целовать их.
Старушка, без надобности поправлявшая цветное одеяло, тоже всхлипнула.
— Горькая моя… сиротинка, — приговаривала она, вытирая слезы и сморкаясь в передник, — спаси тебя и помилуй… Где-то вот и мои внучатки, может, также маются. Во Львове перед войной жили.
Прибежал Тимофей и доложил, одерживая голос:
— Все в порядке, Надежда Яковлевна, баня почти готова. Нам можно идти.
— Только не угорите там. — Учительница достала из комода заранее припасенное белье и протянула сверток Сергею. — Тут все для вас двоих. Кормить буду потом, когда вымоетесь.