– Двадцать пять.
– А поточнее?
– Двадцать пять и один месяц.
– Ага. – Максим кивнул утвердительно. – Скажите, а вам знаком высокий молодой человек, плечистый, похожий на вас бородатый блондин? Панкратов подумал.
– У меня есть несколько знакомых с подобной внешностью. Хотя очень похожие люди, как вы понимаете, встречаются довольно редко, но общее сходство вполне можно найти, если постараться. Все зависит от восприятия.
– Я имею в виду… – Максим порылся в кейсе, вытащил фотографию, полученную в паспортном столе, и положил ее на столик. – Я имею в виду вот этого. Панкратов изящно наклонился вперед, двумя пальчиками взял карточку и повернулся к окну. Затем поднялся, включил верхний свет, изучил фотографию более внимательно и хмыкнул изумленно.
– Так что, вы знаете этого человека? – Максим прищурился.
– Вообще-то, – заметил Панкратов нерешительно, – он похож на одного моего… – опять легкая заминка, вполне заметная, но ничем не оправданная, когда речь идет о просто знакомых, -
…на очень близкого друга. – Он бросил быстрый взгляд на Максима. – Очень близкого. Я не утверждаю, конечно, что это он, но похож. Правда, мой знакомый не носит бороды. И волосы у него все-таки темные, и стрижка довольно короткая.
– То есть, – продолжал нажимать Максим, – скажем так: если бы ваш близкий друг отпустил бороду и волосы и осветлил бы их, то это мог бы быть он. Панкратов несколько секунд подумал, а затем отрицательно покачал головой:
– Нет, вряд ли. У Максима опустились руки.
– Почему? – спросил он.
– У моего знакомого не может быть такой бороды. Знаете, он несколько раз оставался у меня ночевать… э-э… ну, знаете, иногда приходишь в гости, задержишься, темно, поздно… Времена смутные, да и район, честно говоря, не самый спокойный. Ну я и предлагал ему переночевать у меня. Вы понимаете?
– Да, конечно.
– Несколько раз мне доводилось видеть щетину на щеках Сережи. Так его зовут. Максим уже понял, о чем сейчас скажет Панкратов, но не перебивал.
– У него борода растет такой узкой полоской: от скулы, вот тут по подбородку, – Панкратов показал, – и вот здесь, под нижней губой. Но, повторяю, такой густой бороды у него быть не может. Посмотрите, у человека, изображенного на фотографии, борода растет практически из-под самых глаз, начинается высоко на щеках, а у моего приятеля бородка узенькая. Но глаза… Глаза очень похожи.
– Понятно. Скажите, Валерий Валерьевич, а когда вы в последний раз видели свой паспорт?
– Паспорт? – Панкратов подумал. – Трудно сказать. Месяца четыре назад, наверное.
– Так давно?
– А зачем он мне? – пожал плечами Панкратов. – За границу я не выезжаю, пособий не получаю, гуманитарную помощь тоже. Что еще?
– В поликлиники не ходите? – поинтересовался Максим. – В поликлинику-то, наверное, ходили? А ведь там приходится предъявлять кучу документов. Паспорт в том числе.
– Простите, Максим Леонидович, – мило и деликатно улыбнулся хозяин. По выражению его лица можно было догадаться о следующей фразе, которая скорее всего вертелась у него на языке, но не будет сказана: «Прощаю вам, Максим Леонидович, подобное предположение, поскольку вы человек военный и образ мыслей у вас соответствующий». – Видите ли, – все так же улыбаясь, продолжал Панкратов, – бесплатная медицина чревата опасными осложнениями. Как говорил герой Борисова в «Луна-парке»: «Жить в этой стране еще можно, лечиться – ни в коем случае». Никогда не посещаю эти прозекторские заведения и вам не советую.
– И все-таки, Валерий Валерьевич, если вас не затруднит, посмотрите, на месте ли ваш паспорт.
– Не затруднит, но, честно говоря, я понятия не имею, где он может быть, мой серпасто-молоткастый. Панкратов поднялся, оглядел квартиру, без всякой охоты порылся в ящиках стола, выпрямился, осмотрел книжные полки, но все это скорее для видимости, чем всерьез. Потом пожал плечами. Ему явно не хотелось возиться с ненужным, в сущности, паспортом.
– Знаете, боюсь, в данный момент не смогу удовлетворить вашего любопытства. – Панкратов улыбнулся. – Может быть, в другой раз. Поищу. Зайдите через пару недель. «Боюсь, что через пару недель будет поздно», – едва не сказал Максим, однако сдержался и кивнул:
– Хорошо, я загляну через пару недель. Кстати, Валерий Валерьевич, а как вы познакомились с этим Сережей? Панкратов на секунду смутился, а затем ответил с вызовом:
– Очень просто. Через газету.
– По объявлению?
– Именно.
– Кто давал объявление? Вы?
– Нет, Сергей.
– А фотографию свою вы ему посылали?
– Какое это имеет значение?
– Большое, Валерий Валерьевич, большое.
– По-моему, посылал.
– В полный рост? – уточнил Максим.
– Совершенно верно.
– Ясно. Спасибо. И последний вопрос: в объявлении был указан адрес или абонентский ящик?
– Абонентский ящик, разумеется. В наше опасное мирное время кто же отважится растиражировать в газете адрес?
– Да, верно… Максиму действительно все стало ясно. Паспорта у Валерия Валерьевича Панкратова уже не было, а был он у «приятеля Сережи», который легально вклеил туда свою фотографию. Стало быть, Панкратов, купивший в части форму, на самом деле никакой не Панкратов. Лже-Панкратов оказался умен. Через газету он нашел нужного человека, выкрал паспорт и, отправившись в паспортный стол, на вполне законных основаниях вклеил свою фотографию. Зачем ему настоящий паспорт? Как ни крути, а кроме выезда за границу ничего в голову не приходило. И ведь все рассчитал, скотина. Только вот с формой промашка вышла. По какой-то причине ему пришлось воспользоваться своим новым документом. Хотя, вполне возможно, что «Панкратов» теперь уже никакой и не Панкратов, а Сидоров или Иванов. Может быть, у него есть еще один паспорт. Даже скорее всего. Обо всем этом Максим думал, уже спускаясь по деревянной скрипучей лестнице. Устроившись на переднем сиденье «Волги», он скомандовал шоферу:
– На проспект Ленина. Помнишь, где останавливались днем? Вот туда же.
– Будет сделано, товарищ полковник, – бодро ответил тот. Машина рванула с места.
Глава 25
Перед тем как направиться в больницу, Проскурин еще поплутал по дворам, проверяя, нет ли за ним слежки. Однако ничего подозрительного не заметил. Скорее всего исполнительный сержант на посту ГАИ все-таки притормозил «уазик», тем самым дав «пятерке» возможность оторваться от преследования. Единственное, о чем сейчас жалел Проскурин, так это о том, что ему все-таки придется бросить машину. В самом деле, не станешь же разъезжать по городу с выбитыми стеклами и пулевыми дырами в бортах, а денег на срочный ремонт «жигуленка» у него не было. Оставалось загнать «пятерку» в темный уголок до лучших времен. Утешало только то, что он знал одного парня в местном отделении ФСК, так что на пару дней машиной можно будет разжиться. Проскурин подъехал к приемному покою корпуса травматологии третьей горбольницы и кивнул стоящему на крыльце, неторопливо покуривающему санитару:
– Слышь, друг, носилки давай. Тот щелчком отправил окурок в урну и лениво поинтересовался:
– Че стряслось-то?
– Лом через плечо! Я говорю: носилки давай! – рявкнул Проскурин. – Вопросы потом будешь задавать. Его тон убедил санитара в том, что сейчас вопросов задавать действительно не стоит. Парень без излишней, правда, спешки скрылся в дверях приемного покоя, а через несколько минут оттуда показались два здоровенных битюга, несших за ручки складные носилки.
– Кого доставили? – хмуро спросил один. – Что случилось?
– Собака ободрала. Вчера еще. Похоже, началось заражение.
– Ясно. Ну, давай клади его. Проскурин помог Алексею выбраться из машины, поддержал, пока тот укладывался на носилки, и спросил:
– Где у вас тут дежурный врач?
– А зачем тебе? – недобро осклабился санитар поздоровее.
– Не твоего ума дело. Неси раненого. И живо. Чтобы одна нога здесь, другая – там.
– Ты че тянешь-то, мужик? – усмехнулся санитар.
– Я на тебя в другом месте тянуть буду, – тихо, с угрозой в голосе ответил фээскашник. – Давай неси. Санитары затащили Алексея в приемный покой и подкатили к кабинету травматолога. Проскурин зашел следом. Дежурный врач, мужчина лет тридцати трех, отдаленно напоминающий Чехова, посмотрел на него и неприязненно заметил:
– Товарищ, здесь все-таки врачебный кабинет. Вы бы хоть для приличия верхнюю одежду сняли.
– Знаете, я ведь к вам не на чашку чая пришел, – зло усмехнулся Проскурин, вытаскивая из кармана удостоверение. – Значит, так. Никаких записей об этом человеке не делать, никакой информации никому не давать.