— Мессир Брунеллески, только без вычурности. Стиль Медичи всегда отличала простота. Так же просто, как в проекте Воспитательного дома, договорились?
Филиппо смотрел на заказчика с некоторым сожалением. Он мог бы простить такие речи его отцу, но не самому же Козимо! Сравнить приют для сирот с дворцом самого Медичи! Глупости, у Брунеллески уже почти готов проект великолепного дворца, которому будут завидовать не только Строцци или Альбицци, но и все в Италии!
Когда Брунеллески развернул перед Козимо чертежи, гордый и довольный собой донельзя, Медичи понял, что все уговоры и просьбы пропали втуне. Это был не просто дворец, Брунеллески создал образец великолепия. Мда… если это увидит Контессина, убедить ее в излишней помпезности будет нелегко. Ему самому все нравилось, но останавливало понимание, что такое строительство может выйти боком.
Выказав архитектору восторг и пообещав обсудить все с супругой и подумать над стоимостью осуществления проекта, Козимо щедро оплатил выполненный заказ и засунул чертежи подальше от чужих глаз. Достаточно будет кому-то одному увидеть это великолепие, и разговоров не оберешься.
И как теперь это расхлебывать?
Этот же вопрос он задал Лоренцо, показав ему единственному проект Брунеллески.
Лоренцо от самого проекта пришел в восторг, но брат хорошо понимал сомнения Козимо. И посоветовал словно бы случайно сделать проект достоянием гласности.
— Начнут обсуждать, скажут, что дорого, ты учтешь требования горожан и попросишь Брунеллески упростить.
— Молодец! Только как это сделать? Не станешь же болтать на каждом углу о замечательной задумке Брунеллески.
Не пришлось, пока Козимо совещался и сомневался, архитектор, не выдержав, выболтал все сам. Немного похвастал там, немного тут… Медичи «пришлось» от замечательного проекта отказаться, чтобы не дразнить горожан.
Но Брунеллески был категорически не согласен что-то менять в роскошном фасаде дворца. Он доказывал Козимо, что товар нужно показывать лицом, а не прятать красоту внутри за стенами и закрытыми воротами. Вот в этом Козимо никак не был согласен даже с гениальным создателем купола Санта-Марии дель Фьоре. Он намеревался поступить точно наоборот — построить дом, у которого будет очень простая внешность и роскошное содержание.
Брунеллески топал ногами, обвинял Козимо в полном отсутствии вкуса и понимания, что такое красота, кричал, ругался и в конце концов просто порвал проект. Медичи выдержал эту истерику стоически, позволив архитектору излить душу, потом долго терпел, когда тот поносил его на всех углах города за отказ строить роскошно, и попросту ждал, когда его гениальный друг успокоится. Ни переубеждать Брунеллески, ни просто возражать ему нельзя, это Козимо знал давно.
Как и то, что Брунеллески не станет переделывать проект. За новый проект взялся Микелоццо, который привык создавать аскетичные фасады.
— Это то, что мне нужно. Роскошь можно убрать внутрь.
Козимо не говорил, что роскошь тоже будет особенная. Это не позолота или излишества в отделке, а работы Донателло. Первым был заказан Давид — победитель Голиафа. Давид символ Флоренции, кому же, как не ему, стоять во внутреннем дворике дома?
Даже Донателло не сразу понял:
— Просто стоять посередине? Это не ниша, не барельеф?
— Думаю, посередине ни к чему, но стоять должен отдельно. Как античные статуи.
Знал чем брать, это была мечта Донателло — создать нечто подобное античным статуям, причем не римским, а греческим, чтобы не полководец или святой в нише, на которых смотрят снизу вверх и мало замечают отдельные детали, а почти живой человек, пусть и герой.
Они поняли друг друга — заказчик Медичи и исполнитель Донателло. И Давид получился. Такой, что и спустя тысячу лет будет восхищать тех, кто обходит статую кругом, чтобы получше рассмотреть. Это была первая отдельно стоящая статуя не на фронтоне здания, не на уровне крыши, а совсем рядом, «живая», которой можно коснуться, чтобы ощутить неожиданную теплоту и гладкость бронзы, словно гладкость кожи юного Давида.
Меценат Козимо умел находить тех, кто способен создать шедевры на века, отобрать этих гениев, вытерпеть все их капризы и достойно оплатить труд.
А Брунеллески примирился с «невзрачным» фасадом дома Медичи, созданным Микелоццо, и с самим Козимо, конечно, тоже. Разве можно долго сердиться на этого Медичи, если они вместе занимаются главным делом жизни — куполом собора Санта-Мария дель Фьоре?