Уже был отремонтирован маленький замок в Треббио, построена вилла в Кареджо, которую любил отец, были новые планы построек на купленной еще земле, но этот старый дом в Кафаджолло все равно манил к себе.
Иногда братья приезжали на пару дней просто отдохнуть и предаться воспоминаниям. Посидеть на лоджии первого этажа, глядя вдаль, и пофилософствовать.
После смерти отца это удавалось делать нечасто, но когда удавалось, разговор неизменно заходил о нем, его наказах, его отношении к жизни. А еще о Флоренции, о том, почему дела в городе с каждым днем идут все хуже. На сей раз Лоренцо завел речь о том, почему с каждым днем во Флоренции их противников, впрочем, как и сторонников, становится все больше.
Козимо развлекался тем, что обрывал листочки с веточки и бросал их вниз. Веточка хрустнула под его пальцами и полетела вниз.
— Человек, который сидит в яме, мало заметен и не опасен другим. На того, кто стоит на земле в полный рост, смотрят с опаской. Но у того, кто поднялся выше остальных, врагов всегда больше, чем друзей, каким бы хорошим или плохим он ни был.
— Отец всегда учил не высовываться, — напомнил Лоренцо.
— Так полезай в яму и сиди там, дрожа от страха, что тебя заметят! — неожиданно взъярился Козимо. Впрочем, он тут же остыл, примирительно продолжил: — Лоренцо, пойми, отец прав и не прав одновременно. Власть нужна, но только не крикливая в Синьории, а тихая, денежная.
— Как ее добиться? — осторожно поинтересовался младший брат, еще не пришедший в себя после взрыва всегда сдержанного и спокойного старшего.
— Она у нас отчасти есть. Если завтра закрыть флорентийскую контору банка, половина торговли и мастерских встанет. И наши враги хорошо это понимают. Потому нам до последней минуты нельзя ничего делать и говорить такого, что позволит им помешать.
— Я ничего не понимаю, кому что не позволит и в чем помешать.
— Совсем скоро Альбицци начнет нас атаковать. Он уже загнал меня в ловушку, если выступлю против войны, обвинят в противлении народу Флоренции, если за нее, то постарается обвинить в провале войны или в высоких налогах… Найдет в чем.
— Что же ты будешь делать?
— Не я, а мы. Прежде всего обезопасить семью и вывезти из Флоренции деньги и все ценное, что могут конфисковать.
— Это понятно, а с объявлением войны?
— Придется согласиться.
— И воевать?
— Воевать? Для этого у нас есть дядя Аверардо, он, несмотря на возраст, так и рвется в бой. — Козимо вдруг рассмеялся.
— Что? Козимо, что смешного в том, что наш дядя мечтает о воинской славе?
— Знаешь, я в детстве мечтал добывать славу мечом и о том, чтобы меня звали Аверардо.
— Ты? — не поверил младший брат.
— Ага. Мы с Антонио мечтали стать рыцарями. Я даже пытался сбежать из дома, чтобы пойти оруженосцем к странствующему рыцарю.
— Не удалось?
Пришлось рассказать ему историю о несостоявшемся побеге.
— Вот это да! Мой всегда спокойный братец в детстве едва не устроил побег из дома, — хлопнул себя по бокам Лоренцо. И неожиданно поинтересовался: — А Контессина об этом знает?
— Констессина? При чем здесь она? Нет, конечно, если только мать не рассказала. Хотя ей мог рассказать и отец.
— Да, он ее уважал, говорил, что тебе здорово повезло с разумной женой. Донателло закончил ее бюст?
— Да. Нам понравилось.
Но любоваться произведением Донателло долго не пришлось…
Это была очень плохая весна, ужасное лето и страшная осень.
Когда дела в государстве плохи, многие правители прибегают к испытанному средству — маленькой победоносной войне. Чтобы отвлечь народ от его собственных бед, такая война должна проходить на чужой территории, обязательно быть короткой и успешной. Хоть разбой, учиненный в деревне соседнего герцогства, только победный.
Связавшись с Луккой, Ринальдо Альбицци получил все наоборот. Лукка, которая никогда не тяготела к Милану, не желала подчиняться и Флоренции тоже. Город запросил помощи у давних противников Флоренции — Милана, Сиены и Генуи, нанял знаменитого кондотьера Франческо Сфорцу, который вообще-то служил миланскому герцогу Филиппо Висконти, но всегда готов за вознаграждение сцепиться с кем угодно в пользу кого угодно. Результат оказался для флорентийцев плачевным, их войско было наголову разбито. Вместо блестящей победоносной войны получился один позор, к тому же страшно дорогостоящий.