Насмешник Филельфо называл вожаком стаи Медичи его дядю Аверардо. Верный своей привычке не высовываться, Козимо не спорил. Пусть так считают не только враги, но и друзья. Но теперь это неважно, если его не будет, остальным придется очень тяжело.
Козимо не рискнул ни есть, ни даже пить, опасаясь отравления. Без еды обходиться можно спокойно, а вот без воды…
Долго лежал, закинув руки за голову и уговаривая себя, что все обойдется. Внимательно прислушивался, не идут ли по лестнице, чтобы убить его. Позже он узнал, что убить должны были ядом, еда и впрямь оказалась отравлена.
И вдруг он услышал странный шум, словно стук. Не сразу догадался, что это дождь. Просто дождь под крышей звучит иначе, чем внизу. Дождь — это вода, которой ему так не хватало! Торопясь, чтобы успеть, пока дождь не прекратился, Козимо рванул рукав своей рубашки. Качественная ткань поддалась не сразу, но все же оторвать рукав и даже высунуть его за окно, чтобы намок, удалось.
Сначала выжал влагу в рот, глотал эти капли жадно, ведь внутри все пересохло. Потом протер мокрой тканью лицо, руки, шею… Немного пришел в себя, стало легче.
Если он доживет до утра, значит, что-то у Альбицци не получилось. Но как же тогда приговор?
Козимо дожил не только до этого рассвета, но и до многих следующих. Два дня он ничего не ел, а пил только то, что удавалось набрать тканью во время дождя. Но самым страшным было даже не отсутствие безопасной воды и еды, а отсутствие новостей с воли. Что там происходит, смогла ли Контессина предупредить Лоренцо и Аверардо, успели ли они бежать? Если да, то почему Лоренцо ничего не предпринимает? Где Толентино?
Вопросы… вопросы… вопросы без ответов.
На третий день вместо двух мрачных охранников появился Федериго Малавольти — тоже охранник, но с ним Козимо был знаком. Хотя в такое время лучше не доверять никому, но надежда хотя бы узнать, что происходит, забрезжила.
Федериго понял, что его подопечный ничего не ел. Повздыхал, ушел и вернулся с хорошей едой и вином.
— Козимо, вокруг много тех, кто желает тебе смерти. Не облегчай им задачу. Борись. Поешь и выпей вина, оно не самое лучшее, но не отравленное. А чтобы ты не сомневался, я буду есть вместе с тобой.
— Лучше расскажи, что творится в городе.
— Пока будем есть, я расскажу.
Оказалось, что его до сих пор не отправили в ссылку только потому, что Альбицци упорно добивался смертной казни.
— За что?!
— Якобы за то, что ты ставил себя выше других. Задумал построить целый дворец, а не дом.
— Дворец мне спроектировал Брунеллески, но я даже не начал строить, отказался от проекта. Нельзя же за это казнить.
— За это нельзя, — согласился Малавольти. — Вот Альбицци и придумывает, за что можно. Подумай, что он может найти. За что можно казнить?
— Ничего не найдет. За измену можно, но я не изменял Флоренции никогда и ни в чем.
— Значит, придумает. Не опускай руки. Пока он придумывает, думай и ты.
— Где Лоренцо, почему ничего не предпринимает Толентино?
— Мне сказал, а другому никому такое не говори. Если они начнут штурмовать город, это и будет измена. Тебя убьют раньше, чем они выбьют ворота. Подумай. Придумаешь — скажи, я тебе нужного человека приведу.
Малавольти был прав, если бы Лоренцо, вокруг которого собрались крестьяне Муджелло, или Никколо де Толентино со своими силами попытались освободить Козимо, или хоть кто-то бросился к башне, его немедленно убили бы.
В городе нашлось немало тех, кто был готов пойти на приступ, но, сам того не ведая, Альбицци помог Медичи сохранить жизнь — на площади и прилегающих улицах плотно стояли его люди, не подпуская никого и близко. Это уберегло от скорой расправы, но не уберегало от приговора.
Что ж, Малавольти прав и в другом — надо придумать другой способ спасения. Козимо в данном случае знал только один — деньги.
— Ты обещал мне гостя…
— Завтра будет.
Гостем оказался Фарначчачо — местный дурачок, которого хорошо знал Козимо, но не хуже и Гваданьи. Что это — связующее звено между ним и гонфалоньером справедливости? Или это хитрая ловушка Альбицци? Все могло быть…
Поболтав немного, Федериго сделал вид, что принес не все угощение и вышел, оставив их одних.
Фарначчачо спокойно пояснил:
— Альбицци никак не может найти доводы, чтобы убедить Синьорию вынести смертный приговор, а на другой не согласен. Он больший дурак, чем я. Гваданьи боится, многие боятся. Не сиди, действуй.