И Ринальдо, и Контессина эту ночь не спали.
Контессина металась по спальне, сжав руки так, что к утру пальцы не разжимались.
Время утекало, как песок в больших песочных часах. И это было время жизни ее мужа, а за ним и остальных Медичи. Козимо скупо, но все же иногда рассказывал, как пересидел, не дав повода себя обвинить, в темнице Констанца, повторял, что бывают минуты, когда нужно сделать вид, что склонил голову, послушен и покорен. Он и теперь вел себя так, а она рискнула.
Просто у Контессины не было выбора, еще немного, и Альбицци добился бы своего, у Ринальдо тоже не было времени, нельзя долго играть выборами в Синьории, следующая может оказаться не столь послушной. У Бернардо Гваданьи заканчивается срок пребывания на посту гонфолоньера, Альбицци постарается, чтобы нужный ему приговор был вынесен до окончания этого срока.
Контессина могла сколь угодно убеждать себя в правильности рискованного поступка, если он не приведет к цели, то все оправдания не помогут. Она поставила на грань само существование клана Медичи!
Когда утром зазвонила «Корова» — большой колокол, созывающий на площадь, у Контессины подкосились ноги.
— Синьора… Отправить кого-то? — осторожно поинтересовалась, с тревогой вглядываясь в лицо хозяйки, Санта.
— Да, пошли Маттео.
Минуты до возвращения слуги с площади показались не просто вечностью, но вечностью вечностей. Не в силах держаться на ногах, Контессина упала на кровать навзничь и лежала, бездумно глядя в потолок балдахина. В голове крутилась одна дурацкая в те часы мысль: приказать выбить пыль, ее скопилось в ткани балдахина слишком много… Вытрясти пыль… вытрясти пыль…
Плакать не получалось, думать о Козимо тоже, вообще думать не получалось. Теперь все равно, теперь она уже больше ничего не может… Вытрясти пыль… чертова пыль, она повсюду, ее приходится выбивать из одежды, ковров, из балдахинов…
Что случилось? Даже песок в часах сыпался медленней обычного.
Сколько часов, лет, столетий прошло до той минуты, как Санча снова заглянула в спальню? Наверное, тысячи тысяч.
— Синьора…
Контессина даже не вскочила, не закричала, просто молча смотрела сухими горячими глазами на служанку, готовая ко всему, даже к самому страшному…
— Синьора… Мессира Козимо приговорили к изгнанию на десять лет. Других тоже…
Наверное, Санча говорила еще что-то, пересказывала приговоры, вынесенные Медичи: изгнание, изгнание, изгнание… Но Контессина уже ничего не слышала.
Так она не рыдала никогда в жизни. Перепуганные служанки крутились рядом, не зная, чем помочь хозяйке, а Контессина не замечала никого и ничего. Жив! Не смерть, а всего лишь изгнание! Козимо и всех остальных Медичи выгоняли из Флоренции, но оставляли жить!
И вдруг Контессина вскинулась от страшной мысли: Ринальдо, конечно, силен, но он не один, Козимо постараются убить, не позволив даже выехать из города!
Контессина была в своих опасениях права, но ее разумный муж об этом тоже подумал и принял свои меры.
Пока его судьи совещались, Козимо пытался выстроить линию своего поведения. Он снова шел по краю пропасти, и один неверный шаг мог стать роковым. Чего ждали враги? Любой оплошности, любого повода напасть снова и вцепиться теперь уже смертельной хваткой.
Решение пришло нечаянно.
Рано утром, пока на площади еще не собралась гневливая толпа, он подтаскивал к окну скамью и вставал на нее, чтобы разглядеть не только небо, но и что-то внизу. В этот раз там дрались две кошки. Вернее, не дрались, а одна пыталась подчинить другую. Сильная трепала и унижала более слабую до тех пор, пока вовсе не прогнала прочь. Но почти сразу появилась третья кошка — более молодая и еще более слабая. Старшая зашипела, готовясь расправиться и с этой, но молоденькая кошечка сразу выказала свое подчинение. Обманутая ее покорностью и слабостью, старая позволила подойти близко к чему-то, что привлекало. В результате младшая схватила какой-то кусок и помчалась прочь. Когда старшая сообразила, что ее просто надули, догонять обманщицу было поздно.
— Вот каким должно быть мое поведение! Поверженный враг не вызывает опасений, смирившегося не добивают. Пусть думают, что я смирился, повержен, жалок. Я ведь однажды уже играл в такую игру перед Доменичи, и это помогло.
3 октября 1433 года его вызвали на заседание Синьории, чтобы зачитать приговор — десять лет изгнания в Венецианскую республику ему, пять лет туда же Лоренцо, десять лет в Неаполь Аверардо и еще, и еще, и еще сроки всем Медичи. И залоговые суммы, способные разорить любого. Любого, но не Медичи.
Перед членами Синьории предстал покорный, послушный гражданин, готовый отправиться куда угодно и насколько угодно, подчинившись воле Флоренции. Медичи выказал готовность, но тут же попросил оберечь от тех, кто с оружием в руках собрался на площади.