Слуга даже не успел объяснить, Лоренцо догадался сам по воплям, доносившимся со стороны кабинета Козимо. Возмущенный голос принадлежал Филиппо Брунеллески.
Так и есть, Брунеллески мчался навстречу Лоренцо, размахивая листами явно с каким-то новым проектом. Один лист выпал у самой двери кабинета, второй рядом с Лоренцо. Сам архитектор вдруг остановился перед Лоренцо, который постарался благоразумно отступить к стене, освобождая пространство для Филиппо. Потрясая скомканными листами, Брунеллески завопил в лицо младшему Медичи:
— Нет, я сказал, что никогда!
Тот наклонился, подхватил выпавший лист и подал архитектору, стараясь оставаться максимально серьезным:
— Конечно, мессир Брунеллески.
Филиппо посмотрел на лист, на Лоренцо и вдруг рванул обратно к Козимо, стоявшему в двери кабинета.
— Впрочем, при одном условии…
— Слушаю вас, мастер, — чуть склонил голову вправо Козимо, словно демонстрируя высшее внимание.
— Нет, условий будет несколько! Я объявлю о них завтра! — Брунеллески выхватил из рук Козимо второй потерянный лист, который тоже подобрал с пола.
Сделав громогласное заявление, Брунеллески бросился прочь, но возле Лоренцо остановился, ткнул тому в лицо бумагами и добавил:
— Я сказал — завтра!
— Конечно, мессир Брунеллески, — как и старший брат, поспешно согласился Лоренцо.
Когда возмущенный архитектор удалился, Лоренцо осторожно поинтересовался:
— Чего это он?
Такие взрывы были привычны, Брунеллески бушевал каждый день. Козимо усмехнулся:
— Как всегда. Набрал кучу проектов, но не желает посвящать в свои идеи помощников, все сам и сам, мечется из города в город и ничего не успевает.
— Почему ты носишься с ним и с другими, словно они…
Договорить не успел, брат повысил голос:
— Они гении, Лоренцо! — И уже мягче объяснил: — А с гениями должно обращаться так, словно они не из крови и плоти, а сотканы из звездной пыли.
Лоренцо притворно вздохнул:
— Жаль, что я не гений.
— Ты гений, только в другом. Ну как дела?
— Прекрасно, все удалось, и все как ты предсказал.
Лоренцо плотно прикрыл дверь в кабинет, вытащил из-за пазухи письмо и подал Козимо:
— Тебе благодарность от маркиза. Никакой чумы нет, съели все, выпили тоже, переехать счастливы, только нужны деньги на дорогу.
Пока Козимо пробегал глазами послание маркиза Феррары, Лоренцо налил себе вина и устроился на краю стола — привычка, которую терпеть не мог их отец, но истребить у младшего сына так и не сумел.
— Маркиз Эсте благодарит за помощь в борьбе с чумой. — По лицу старшего брата было невозможно понять, шутит он или серьезен.
Лоренцо расхохотался:
— Они чумой этих самых гостей зовут. Так что ты лекарь, брат. Мы справимся ли?
— Пока ты ездил, я вспоминал Собор в Констанце. Город тоже невелик, но ведь справились, и гостей было куда больше. Теперь рассказывай о том, кто приехал.
Лоренцо замер, честно говоря, он не очень внимательно приглядывался к самим гостям. Козимо, видно, все понял, кивнул:
— Спасибо, Лоренцо, отдыхай. Я отправлю в Феррару ответ с людьми, которые все подробно разузнают.
Когда младший брат уже был у двери, старший вдруг добавил:
— Пора заняться выборами.
Лоренцо круто повернулся, с изумлением уставившись на Козимо:
— Ты хочешь стать гонфолоньером?
— Да. Нельзя доверять другим то, что может стать самым важным в жизни.
Конечно, он был выбран гонфолоньером, правда, пробыл таковым один срок, потом от подобной чести отказался, предпочитая править Флоренцией из собственного кабинета.
И Козимо Медичи ошибся — главным в его жизни оказался не Ферраро-Флорентийский собор, якобы примиривший латинскую и греческую церкви (подписанную на нем Унию признал в греческой церкви мало кто), даже не приезд и проживание во Флоренции гостей со всей Европы, а его помощь и забота о беспокойных Брунеллески, Донателло, Микелоццо, Липпи и многих других, создание Платоновской академии, библиотеки и прочее. Язвительный Филельфо мог сколько угодно ерничать о бесконечных гербах Медичи во Флоренции — Козимо имел право на это, тогдашний город действительно на четверть был построен на деньги Медичи, даже если здания принадлежали не ему, а верным людям.