Из соседней комнаты даже выглянул подмастерье, Форезе махнул ему рукой:
— Я о Брунеллески!
Тот скрылся, видно, понимал, о ком речь. Козимо уже пожалел, что задел старого ювелира, но Форезе вдруг почти жалостливо вздохнул:
— Но ведь гений! Гений, черт его побери! Потратил все, что получил от продажи своего крошечного имения, чтобы облазить весь Рим с веревкой.
— Какой веревкой?
Они что здесь, все чокнутые, вроде Брунеллески?
— Обмерочной. — Чуть раздраженный непонятливостью Медичи, Форезе ворчливо пояснил: — На длинной веревке завязываются узлы на равном расстоянии…
— Да-да, я понял, — поспешил успокоить его Козимо. — Брунеллески потратил все свои деньги?
— Еще бы! Они с Донато ничего не пропустили, все обмерили и зарисовали. Только вот купол собора Святого Петра не достать. А он ему так нужен… А на Пантеон лазил и даже кирпич из купола вытащил. Это я вам по секрету…
— Чтобы придумать, как создать флорентийский?
— Наверное. Запомните одно, юноша: этот человек гений. И плохо, что он вынужден заниматься не своим делом, подрабатывая на жизнь. Если бы этой заботой было меньше, сколько бы Брунеллески смог создать!
— Он действительно гениален?
— Конечно, — устало вздохнул Форезе. — Если человек готов голодать и спать на сырой земле, только чтобы делать любимое дело, он не может не быть гением. Тот, для кого его дело самое главное, всегда добьется самого большого. А дурной нрав… что ж, если необходимость выносить дурной характер гения — это плата за само существование с ним рядом, то, поверьте, это не такая уж высокая плата. О золоте я уж не говорю, оно ничтожно по сравнению с тем, что могут создать такие, как Филиппо, люди.
Эта неожиданная и такая серьезная беседа со старым ювелиром повлияла на Козимо не намного меньше, чем все разговоры в доме Никколи. Он вспоминал самого Никколо и понимал, что Форезе прав. Кто из талантов, собиравшихся в доме Никколи, не странен? Но все они увлечены своим делом настолько, что можно простить и странности. Конечно, странности и невыносимый нрав — вовсе не признак таланта, но терпеть их — действительно не такая уж большая плата.
А еще Козимо написал письмо отцу с пересказом разговора, обратив внимание на то, что у Брунеллески совсем нет денег, и на то, что он проектирует купол собора.
Джованни ответил, что уже принял меры, Брунеллески получил небольшие заказы, чтобы иметь возможность сводить концы с концами. И у него действительно невыносимый нрав, который, впрочем, вполне можно терпеть, если относиться снисходительно.
Немного погодя отец написал сыну, что при попытке только заговорить с Брунеллески о проекте купола собора тот взорвался и наорал на Медичи, обвиняя в попытке похитить секреты. Это было настолько нелепо, что Джованни… просто рассмеялся.
— Я ничего не смыслю ни в проектах, если те не касаются банка, ни в архитектуре, мессир Брунеллески. Просто моему сыну рассказали, что вы в Риме изучали архитектуру и купол собора Святого Петра. А мы с Козимо мечтаем, что найдется человек, который сумеет подарить купол и нашему собору.
Убедить Филиппо удалось не сразу, тот недоверчиво поинтересовался:
— И что же рассказывали вашему сыну?
— Что вы изучили и зарисовали в Риме все. Он у меня тоже любит рисовать и мечтает об архитектуре, но он банкир, как и я.
— И рассказали, что я городской сумасшедший? — ехидно уточнил Брунеллески.
— Мессир Брунеллески, я помню ваши рисунки для конкурса. Никакой сумасшедший не смог бы нарисовать так. И у меня к вам предложение: вы не могли бы создать для Медичи…
Так родилась эта странная на первый взгляд дружба — банкира Джованни де Медичи и архитектора Филиппо Брунеллески. Джованни завещал эту дружбу сыновьям, Козимо и Лоренцо никогда не забывали поддерживать Брунеллески, а тот нуждался в деньгах постоянно, даже когда стал знаменитым после возведения самого знаменитого купола Флоренции и был завален заказами со всех сторон. Филиппо категорически не умел ни копить, ни даже тратить деньги, они утекали, словно вода сквозь пальцы, но рядом всегда были Медичи.
Эта дружба тем более удивительна, что, став знаменитостью, Брунеллески ничуть не изменился, он по-прежнему был невыносим, скандалил по любому поводу, если только ему казалось, что собеседник недооценивает его талант, в мирном настроении был невыносимо ворчлив и готов взорваться в любую минуту. Все, кто знал архитектора, только головами качали: как Медичи могут терпеть этого истеричного хама? А они терпели, потому что знали: за истериками скрывается неуверенность в том, что сделал все, что может, до капли, а за хамством прячется ранимая душа. А еще гениальность.