А Козимо действительно вернулся во Флоренцию. Всего несколько месяцев вне дома, а показалось, что целую жизнь. Даже в Пизе так не скучал. «Неужели возраст?» — ужаснулся Козимо, вспоминая, с каким неудовольствием всякий раз покидает Флоренцию отец, кроме разве поездки в Кафаджолло.
И вот родные стены Флоренции, недостроенный собор без купола, вид которого ранит сердце каждого флорентийца, и любимая маленькая церковь Сан-Лоренцо… Тоже обновления требует.
Джованни с Пиккардой были в Кафаджолло, дома только Лоренцо, который сообщил, что отец приедет завтра, и немедленно предложил погулять до утра. Козимо только головой покачал, то ли отказываясь, то ли сокрушаясь всегдашней озабоченности младшего брата развлечениями.
— Нет, я лучше к Никколи схожу. Давно не виделись.
— А… иди. Я не пойду, скучно слушать философские рассуждения.
Но пошел, уж очень хотелось побыть с братом.
У Никколи шло привычное застолье, Козимо даже пожалел, что зашел вечером, надо бы утром, когда никого. Поговорить есть о чем, он купил несколько вещиц в Риме и намеревался подарить хозяину дома, а в присутствии чужих как-то неловко. Но раз уж пришли…
Узнав братьев, слуга приветствовал их и кивнул в сторону пиршественного зала:
— Там.
Гости Никколи спорили. Впрочем, это привычно, любая пирушка перерастала в спор и декламации.
Голос главного спорщика показался Козимо знакомым, да не просто знакомым, а…
Он не ошибся, речь о первенстве римского права над любым другим произносил… Бальтазар Косса, вернее, папа Иоанн. Сейчас он был в простой одежде состоятельного горожанина, не зная, кто это, ни за что не догадаешься.
Заметив Козимо, Никколи приветствовал его и жестом пригласил к пиршественному столу, вокруг которого на сей раз не возлежали, а сидели. И сам стол был обычным — на козлы уложены длинные доски и накрыты богатыми скатертями. Братьям помахал, приглашая сесть рядом, Поджо Браччолини, с которым Козимо встречался и у Никколи, и в Риме тоже, ведь Косса пригласил Браччолини секретарем в помощь к Леонардо Бруни (Аретино). Никколи ценил своего молодого друга, утверждая, что у Поджо лучший на Апеннинском полуострове нюх на древности.
Остальных четверых гостей Козимо не знал, а потому поспешил присесть к Браччолини. Лоренцо устроился рядом.
Козимо смотрел, слушал Коссу и не мог поверить собственным ушам, да Бальтазар ли это?
— Что он здесь делает? — прошептал юноша Поджо. Тот усмехнулся:
— Выступает, как видишь. Чему ты удивился, ведь у Коссы два докторских звания — богословия и права.
Косса и римское право? Хотелось потрясти головой, чтобы проснуться.
Но тут сам Бальтазар сделал жест, убедивший Козимо, что это не сон. Продолжая речь о главенстве римского права, он мимоходом поймал одну из сновавших вокруг стола девушек-служанок. Стол заменили, а вот девушки были привычно грациозны и полуобнажены. Девушка по плечо рослому понтифику, а потому рука Коссы оказалась не на ее талии, а на ее груди. Всего на мгновение Бальтазар замер, но уже в следующее, видно, довольный удачным попаданием, крепко эту грудь сжал. Служанка замерла тоже, не решаясь двинуться или возразить. Да и что возражать, если грудь практически обнажена, как и остальное тело.
Косса перестал размахивать правой рукой, хотя говорить не прекратил, он подвинул девушку к себе, прижал спиной к своему животу и взялся второй рукой за другую грудь.
Гости смеялись, они все, кроме Поджо, Козимо и Лоренцо, были немолоды, но, видно, привыкли к вот таким выходкам. Косса был опытным любовником, его руки прекрасно знали свое дело, и лицо девушки мгновенно покраснело, а дыхание стало прерывистым. Еще чуть, и она невольно издаст стон сладострастия…
Козимо заметил, что Лоренцо буквально впился взглядом в пальцы папы, ласкающие обнаженную женскую грудь. Это заметил и Бальтазар. Ему вовсе не была сейчас нужна эта вспышка похоти, папа слегка кивнул Лоренцо, подзывая того к себе, и когда младший Медичи послушно подскочил, оттолкнул девушку ему в руки, а сам вернулся за стол.