И это все не прекращая разговора. Вернее, Косса отвечал на возражение Козимо, мол, нельзя придумать законы на все случаи жизни.
Сам Козимо почти не заметил игру сладострастия, он смотрел в темные глаза Коссы и слушал произносимые им слова.
— Не нужно придумывать законы на все случаи жизни! — возразил молодому банкиру Косса. — Достаточно создать принцип. Принцип, понимаете, молодой человек? Чтобы каждый случай мог в такой принцип уложиться.
Общий разговор распался на части, как часто бывает в компаниях после некоторого времени возлияний и бесед. Двое гостей что-то оживленно обсуждали между собой, Никколи и два других на противоположном краю стола спорили о литературе, а Козимо, Бальтазар и Поджо говорили о римском праве, Древнем Риме и возможности возрождения великой культуры. А еще о древних артефактах, которые гниют под землей или валяются забытыми.
Косса откинулся на резную спинку своего стула:
— Мне придется ехать в Констанц. Поедете со мной оба. Я согласен с вашим отцом, молодой человек, ехать стоит вам, а не ему. Заодно по пути посмотрите монастыри, там много осталось всякой всячины, я видел, когда в поездках приходилось ночевать в обителях.
Поджо буквально замер, словно охотничья собака, уловившая дичь и боящаяся ее спугнуть неосторожным вдохом.
Козимо удивленно нахмурился:
— Констанц? У нас там нет отделения…
— Будет, — усмехнулся Косса. — Мы с синьором Медичи договорились. Император Сигизмунд соизволил пожелать собрать Собор в столице своей империи. Я хотел бы в Италии, но поскольку в Риме неаполитанцы, там опасно, пришлось согласиться. Скоро поедем. А где папа, там и его банк, не так ли?
Их разговор прервал Никколи, восторженно декламирующий Данте:
— Гордись, Фьоренца, долей величавой!
Ты над землей и морем бьешь крылом…
Козимо редко бывал на пирушках Никколи, все же еще молод, но знал, что этим началом двадцать шестой песни из Дантовой «Божественной комедии» заканчивались они все.
Никколи прочитал строчки о пяти согражданах, которых мог стыдиться, его заглушили возгласы гостей… Косса вдруг усмехнулся:
— Поэтому — тем лучше, чем скорей;
Раз быть должно, так пусть бы миновало!
С теченьем лет мне будет тяжелей.
Бальтазар Косса, бывший пират, распутник и мздоимец, по памяти цитировал Данте?.. А за четверть часа до того свободно говорил о римском праве. Полно, тот ли человек, для которого они с отцом запугивали кардиналов в Пизе?
Но вон возвращается довольный Лоренцо, которому Косса «подарил» доведенную до экстаза красавицу. Это Бальтазар умеет, любые красавицы становятся послушными от одного дерзкого взгляда его широко посаженных темных глаз. Косса словно обволакивает их своими очами, лишая воли, превращая в сгорающих от страсти самок. Любая готова отдаться даже на глазах у мужа, у толпы на площади.
Козимо знал, что папу обвиняют не просто в растлении, но в изнасиловании многих женщин и даже совсем юных девушек. Не было никакого насилия, каждая отдавалась с восторгом, даже если для нее близость первая в жизни, и потом оставшиеся земные дни вспоминала о папских объятьях. Впрочем, в постели Бальтазар меньше всего был папой, но страстным опытным любовником, знающим чаянья женщин и умевшим доставлять удовольствие и себе, и им. Это Козимо тоже знал, слышал, как вздыхают те, кто Бальтазару уже не надобен. Позови он, помани не пальцем — взглядом, снова с восторгом отдались бы.
Но вечеринка закончилась, пора отправляться домой.
Они вышли вместе с Поджо. Козимо невольно помотал головой:
— Много неожиданного сегодня увидел и услышал.
— Ты про папу? Не устаю ему удивляться, каждый день новой стороной поворачивается. Он определил нам всем пенсии по пятьдесят дукатов, знаешь?
— Кому?
— Никколи, Бруно, мне… Даже Хризолору приказал платить, чтобы о содержании не думали, только о философии. Козимо, я буду рад, если ты поедешь. Разных людей увидишь, много нового и интересного. Отец не против?
— Я его еще не видел, он завтра приедет.
— У твоего отца серьезные дела с Коссой?
Козимо беззаботно кивнул, словно речь шла о мелкой сделке:
— Банкир курии. Конечно, дела.
— Да нет, посерьезней, — понизив голос, усмехнулся Браччолини.
Теперь Медичи потребовалось большее усилие: