— Как горячая вода может изгнать болезнь изнутри?
— Она ее туда не пустит.
— Ну с чего ты взял?
— Лоренцо, чем славился Рим?
— Императорами… легионами… правом…
— Термами! И туда тоже привозили чуму, но каждодневное мытье спасало от вшей и блох.
— Может быть, но еще немного, и в Тоскане не останется леса на дрова.
Это было правдой, Тоскана стремительно лысела. Даже Козимо помнил, что вон там на берегу стояла дубовая роща, а там подальше густые заросли ивы. Ива на дрова шла плохо, а вот дубов почти не осталось.
В Кафаджолло больше больных не было, а вот из Флоренции приносили страшные вести: умер от чумы Мазо де Альбицци. Со стариком Альбицци ладить было трудно, он ненавидел «выскочек» Медичи и, как и Никколо Уццано, до сих пор винил это семейство в разорениях во время восстания чомпи. Восстание случилось давным-давно, Джованни был еще ребенком, но имя казненного тогда Сальвестро Медичи навсегда осталось пятном на репутации семейства, а само имя — угрозой для богатейших людей Флоренции, ведь чомпи — это низы.
Теперь семью возглавлял Ринальдо Альбицци, тот самый Ринальдо, который терпеть не мог Козимо. То, что он брат Луки, ничего не меняло.
Политика властно вмешивалась в повседневную жизнь. Хотя Джованни так не считал.
Но пришло и известие похуже: семья Барди понесла потери, умерли трое, в том числе и мать Контессины!
Козимо топтался перед кроватью с рыдавшей на ней Контессиной и просто не знал, чем утешить жену. Какое может быть утешение?
В другой комнате рыдала Джиневра, потерявшая брата, но ее утешать было некому, Лоренцо остался во Флоренции.
В спальню заглянула донна Наннина:
— Ты здесь? Тогда я зайду к Джиневре.
— Контессина, кто еще из Барди остался в городе? Я отправлюсь туда, чтобы забрать всех.
— Я не знаю, — всхлипнула несчастная женщина.
Забирать никого не пришлось, к счастью, на сей раз болезнь довольно быстро пошла на убыль. Но в полупустом городе Козимо оказался кстати и немедленно попал в списки Синьории, как два года назад. Лоренцо хохотал:
— Опять ты попал в клетку, братец!
И снова два месяца взаперти в Синьории почти без весточек из дома.
Едва отдав долг городу таким участием в управлении, Козимо засобирался в дорогу.
Чума отступила, к счастью, в самой семье Медичи она не забрала никого, только слуг. Из отделения банка во Франкфурте пришло сообщение, что там готовы запрашиваемые за Коссу средства. Еще важней были два письма от нужных людей, повлиявших на других нужных людей в Констанце.
— Пора ехать, чтобы не упустить время.
— Да, пора. Только будь осторожен, — попросил Джованни.
Что еще он мог сказать сыну, если тот уже способен обходиться даже без советов? Козимо знает больше и шире смотрит на мир. В банкирских делах Джованни пока еще более ловок, но и тут сын скоро опередит отца.
И снова горько плакала в подушку Контессина, стараясь не тереть глаза или нос, чтобы наутро не были красными. Если это замужество, то к чему оно? Три года замужем, но Козимо пробыл за это время дома едва ли больше полугода. Обидней были даже не долгие отлучки, а то, как легко Козимо покидал жену и теперь сына.
Через несколько дней донна Наннина услышала беседу двух невесток, Контессина говорила Джиневре, расстроенной тем, что Лоренцо уехал провожать брата до самого Милана:
— Тебе придется к этому привыкнуть. Для них дело превыше всего.
— А ты разве привыкла? Опять ведь плакала.
Контессина помолчала и вздохнула:
— Знаешь, нам обеим придется научиться быть счастливыми самим по себе.
— Это как?
— Свои дела, свои заботы, все свое. Так жила донна Наннина.
— У тебя сын есть, а у меня никого!
— Будет и у тебя. Все будет. Нам нужно помогать друг дружке.
— Ну какие у меня могут быть свои дела? — всхлипнула Джиневра, и донна Наннина, уже собравшаяся было войти в комнату, снова замерла, сделав знак служанке, чтобы та не шевелилась.
Контессина опустила на колени сетку для волос, которую вязала, потом показала вязание Джиневре:
— Вот так вязать можно научить несколько женщин, они будут изготавливать, а мы продавать.
— Я не умею ни то ни другое.
— Научишься, — рассмеялась Контессина. — Садись ближе, я покажу.
— Я не рукодельная, как ты. И управлять домом, как донна Наннина, тоже не смогу.
— Сможешь, нужно только захотеть. Смотри, вот так… потом так…