— Но я же нашел вас, Пашка… Это что-то да значит. Другие-то пошныряли по пустыне, и все. А я — вот он, я! Здесь!
— Прекрасно! Твое присутствие так… успокаивает, обнадеживает! — и Савельев насмешливо поклонился бывшему школьному товарищу.
— Ты считаешь меня идиотом, да, Паш?
— Я никогда не любил насквозь фальшивого американского геройства, Леш, и ты это прекрасно знаешь.
— Да.
— А еще ты знаешь, я много где побывал, много кого уже потерял, — Савельев устало привалился к решетке. — Но я никогда не планировал стать жертвой прожорливых богов в неизвестном городе-государстве, древнем, как я не знаю что. Причем здесь все бормочут о каком-то гребаном завете царей, гарантирующем вечное счастье и процветание народа! Мерое, страна без войн и преступлений… вот уже тысячи лет. Черт побери, лично мне все здесь интересно. Несмотря ни на что.
— Значит, твоя и Никина сказочная Мерое нашлась, — Холодов еще раз глянул на раскинувшийся внизу фантастический город. С гор неслись глухие удары гонга. Поисковые отряды возвращались несолоно хлебавши. Искали, но так никого и не нашли. — Твоя мечта сбылась, да, Паш?
— Более того, мы даже местную царицу-богиню видели.
— Кого?! Ну-ка, повтори!
— Ее зовут Сикиника. Удивительно красивая женщина. Я таких и не видел никогда, честное слово. И даже разговаривает по-меройски. Прикидываешь, Леш?
— М-да, с ума сойти! Мы вон его тоже учили. Лично я так и не выучил.
— А ее верховный жрец и главный хирург по совместительству Домбоно преспокойненько говорит по-английски с чисто оксфордским акцентом…
— Да не передергивай ты, — недовольно поморщился Холодов. — Лучше помоги хоть чем-нибудь Нике.
— Разве что подую на нее… До сих пор твоя невеста мужественно держалась, она вообще смелая девчонка. Но тут явился ты и подкосил ее, лишил силы.
— Пашка, — сглотнул комок в горле Алексей. — В другое время ты у меня за все схлопотал бы.
— Да я не такой уж и плохой, дружок, — глухо рассмеялся Савельев. И отвернулся, стараясь скрыть слезы. — Я должен говорить гадости, понимаешь… иначе свихнусь точно так же, как наш Шелученко. Мерзотный типчик, скажу я тебе. Да и вообще, о чем тут говорить-то? О возможности выбраться из клеток и вернуться к нашим дорогим, нормальным людям? Ты знаешь, как это сделать? Вот и я не знаю. И ты не знаешь. Давай-ка, братец, поболтаем о всякой светской ерунде, пока нас не отволокут на жертвенник, не выпотрошат грудь и не преподнесут наши сердца богу дождя. Если богу закусь понравится, мы спасем для мероитов урожай. Тогда в смерти появится хоть какой-то смысл… а то ведь миллионы умирают совершенно бессмысленно!
Савельев глянул на Веронику. Она чуть шевельнулась, руки судорожно сжались, но в себя женщина пока что так и не пришла. Слишком уж сильным оказалось потрясение.
— Ты ж у нас врач, так что тебе будет интересно. Представляешь, они здесь оперируют с помощью заряженных особой энергией ножей. Совсем бескровные операции! И мне показывали. Я был просто поражен… Да не смотри ты на меня, как на жаркое из дождевых червей… Домбоно и его врачи-жрецы растирают железные ножи руками. Невероятно, но факт…
— И ты предлагаешь нам в это поверить?! — внезапно вмешался в их разговор Ваня Ларин. Его нервы тоже окончательно сдали. — Нас тут собираются прикончить, а эти два гада беседуют друг с другом, как на каком-то научном конгрессе! Идиоты! Идиоты! Идиоты!
Эти крики вывели из летаргии и Алика Шелученко. Он вновь начал биться головой о прутья решетки и кричать:
— Помогите! Помогите!
— Да, непросто с ними, — в ужасе пробормотал Холодов. — Может, я и смогу освободить вас, если доберусь до этого Домбоно.
— Зачем ты хочешь добраться до него? Собираешься пописать на верховного жреца?
Холодов поморщился, глянул вниз и почувствовал легкое головокружение.
— А почему… почему тебе показывали операцию? — наконец спросил он.
— Ах да, — Савельев откинул со лба посеребренную ранней сединой челку. Даже в этом положении в его движениях сохранялась удивительная элегантность. — Все дело в остеоме…
— В чем? — в ужасе переспросил Холодов.
— В остеоме. Сын богини — да-да, у нее есть-таки сын, поверь, богиня у них из плоти и крови, однако об отце мальчика почему-то предпочитают ничего не говорить, — так вот, сын богини болен. Остеома. У мальчика жуткие боли, и Домбоно жутко боится, едва только подумает о его лечении. Если Мин-Ра умрет под его суперножом, мало ему не покажется! Кроме того, он прекрасно знает границы собственных возможностей. А дальше совсем уж смешно. Сын богини согласно завету его предков не имеет права покидать родной город. Ни при каких условиях. И как его лечить здесь…
— Пашка… — сглотнул Холодов. И смолк. Безумная мысль пульсировала в голове. Он глядел на Веронику, на рыдающего Шелученко, на скорчившегося в клетке Ларина, на раскинувшийся внизу сказочный город. — Я… я ведь хирург как-никак… Забыл, что ли?
— Холодов! — Павел чувствовал, как трясутся коленки. — Леха, я ничего не забыл и… и дай я тебя поцелую!
— Губы коротки, — отмахнулся от него Холодов. — У меня даже инструменты и то с собой.
— Господи, неужели настало время чудес?! — тонкая броня Пашкиного сарказма дала глубокую трещину. — Ты… ты же хирург! Остеома…
— Нет ничего проще, Паш.
— Ты же спасешь всех нас…
— Об этом я только и думаю.
— Холодов, а ты совсем даже не идиот.
— Спасибо, Пашка! — Алексей кивнул, очень даже галантно. — Объясни все Нике, пожалуйста. А я пошел…
Савельев мотнул головой. Говорить он сейчас не мог. Последний шанс в битве на выживание! Единственный! Ну, не чудо ли, не фатальная ли шутка судьбы?
— У тебя все получится, Леш, — бросил он все-таки на прощание.
— Конечно, получится! — Холодов осторожно перелез через стену.
— Удачи тебе, Леха…
Медленным шагом Алексей направился обратно к страшной лестнице. Сделал пару судорожных глотков воздуха, смахнул пот с лица и ступил на первую широкую каменную ступень… Одинокий человек в черных одеждах из чешуек кожи шел навстречу своей судьбе. Он скинул шлем, чтобы каждый мог видеть, кто он такой… Солнце запуталось пальцами-лучами в его каштановых волосах, и те отливали медью.
Больше Алексей не оборачивался в сторону клеток, старался не вслушиваться в долетавшие до него крики. Как вдруг дикий, пронзительный вопль Вероники с силой толкнул его в спину, чуть не свалил с ног. Как удар кулака какого-нибудь дружелюбного миляги типа Майка Тайсона:
— Алешенька! Лешик! Не делай этого! Лешик! Спасайся! Беги, Лешик…
«А ну, вперед, — приказал он себе. — Не оборачивайся, не смотри на нее! Тебе остался только этот путь! Двести ступеней вниз. Голову выше, дружок, не распускай нюни-то… Так, еще один шаг, еще одна ступенька, еще… Ты не имеешь права на страх! Тебя все видят, все. Они смотрят на тебя, тысячи глаз, и все они никак не могут понять, что ты творишь… Вот и хорошо, что не понимают. Вот и хорошо. Вперед, Холодов, вперед! Только не останавливайся. Еще сто тридцать ступеней… Давай, шагай, маленький человек на такой большой лестнице».
Он помахивал рюкзаком, в котором лежали лекарства и чемоданчик с хирургическими инструментами, помахивал призывно, чтоб и сомнений ни у кого не осталось, что он тот самый, кого они так долго и так тщетно искали. Вокруг просыпался от волшебного сна фантастический город, улицы теперь были битком набиты людьми. Они стояли и на крышах, и во дворах, толпились в маленьких садиках, забили до отказа огромную площадь перед храмом.
Ступенька, еще ступенька… Холодов, не смей трястись! Ты должен так спуститься по этой растреклятой лестнице, как будто ты — завоеватель Мерое.
И плевать, что твое сердце заходится от ужаса, а пот застилает глаза.
Со всех сторон раздавались удары гонгов, гудели бронзовые изогнутые трубы. На огромной площади перед храмом выстроились солдаты… с высоты они казались бескрайним черным ковром.