Бутенко возвратился на тропу. Снег заметал следы, его набросало много, по щиколотку, идти становилось труднее — вязли ноги. Умолкли гуси, стало тихо, казалось, слышится шелест падающих снежинок.
Первый снег всегда веселит душу. Даже сейчас, облепленный с головы до ног, Бутенко ощущал в себе знакомую приподнятость, чуть ли не мальчишечий восторг его обуял, захотелось слепить увесистый снежок да запустить им… в белый свет, что ли?
Он подходил к кладкам через ручей, когда ему почудилось, будто в стороне кто-то громко вздохнул. Остановился, послушал.
«Юрында», — сказал про себя.
Как и до армии, говорил «юрында», «чамайдан», «хвонарь». И еще сотни слов произносил на свой манер, так привык с детства, не задумываясь над их звучанием. Под кладками, за тонким покровом льда, лопотал, вздыхая, ручей.
— Юрында, — еще раз, вслух уже, произнес он.
И замер.
Странно, сколько раз проходил через кладки, и ни разу не появлялось желания послушать тихую разноголосую песню ручья. А сейчас обостренный слух улавливал все оттенки звучания, и звуки казались удивительно слаженными…
Тропа вывела к вырубке, где торчали из снега молодые сосенки и темнели поверху старые трухлявые пни.
До заставы было полчаса ходу.
Бутенко шел медленно, опустив воротник полушубка и расстегнув верхний крючок, часто оглядывался, словно мог что-нибудь различить в снежной кутерьме. Порой начинало казаться, что вздох ему вовсе не померещился, что, пользуясь снегопадом, кто-то пробрался через границу на участке, за который несет ответственность он, Алексей Бутенко, старослужащий, опытный пограничник. Глядеть вдаль не имело смысла — снег падал и падал, устилал землю. Хорошо, когда снег уляжется на вспаханной полосе. Снег — он большое подспорье в охране границы.
Предчувствие редко обманывает — оно приходит от опыта, а на границе еще от знания обстановки.
Влекомый сомнениями, Бутенко возвратился назад, вышел на кладки, миновал деревеньку — теперь оттуда не раздавалось и звука, словно жилье похоронилось под снегом, — пересек Кабаньи тропы. Шел быстро, подсвечивая по сторонам следовым фонарем. Скоро разогрелся, пересохло во рту, зашершавели губы. Хотелось пить. Снег падал реже, не так обильно, но все еще густо и крупно — мокрый. Он напитал полушубок и валенки, мокрые, они стали неимоверно тяжелыми. Теперь, думалось Бутенко, до утра не высохнут даже в жаркой сушилке, а завтра не в чем будет идти на границу, если, конечно, майор снова уважит и отправит в наряд. Второй месяц Бутенко себе готовит замену, парень попался толковый, с ходу схватывает что к чему, самостоятельно научился готовить.
Если не принимать во внимание неразделенную любовь к Лизке, то до этого дня, до сей минуты, когда достиг пересечения троп и собрался в обратный путь, жизнь Алексея Бутенко протекала без крутых подъемов и опасных спусков, нормально протекала: известно, не то чтобы совсем как на ровной дороге, но без потрясений, которые в считанные секунды или возвеличивают человека, или сбивают с ног и отшвыривают в сторону.
Сам Бутенко, пожалуй, затруднился б ответить, храбр он или труслив, готов ли к самопожертвованию, к героическим поступкам, о которых наслышан, читал, видел в кино. Привычный к труду с малых лет, он и в армии не ощущал тягот службы, хотя в душе иногда сетовал на поварское свое положение.
В первые мгновения стоял потрясенный, не знал, что предпринять — как прирос к месту над припорошенными следами. Не сразу разобрал, что следы ведут к границе, до которой рукой подать, что счет идет на секунды, а тот, кого ждали так долго и в постоянной тревоге, — уйдет.
От волнения взмокла спина и свело челюсти. Полтора года ждал Бутенко «своего» нарушителя, все продумал — от первого оклика «стой!» до самого трудного…
А сейчас растерялся. От неожиданности. Стоял над следами, теряя драгоценное время.
Много часов спустя, когда времени было вдоволь и не надо было спешить, он перебирал в памяти каждый свой шаг, все свои мысли, поступки.
Что-то еще удерживало на месте, еще продолжалось оцепенение. Непослушными пальцами достал из сумки ракету. Зеленый свет залил глаза слепотой.
Прежде чем в глазах окончательно потемнело, успел в зеленом хаосе выхватить взглядом чужого. Выстрел ракеты заставил того обернуться, пригвоздил к месту, неправдоподобно огромного в неверном мелькании, будто впаянного в зеленую круговерть.
— Стой! — Вместо грозного окрика из горла Бутенко вырвался придушенный писк. — Стой, стрелять буду!