Чужой рванулся в обратную сторону, к заграждению, взял с ходу КСП одним прыжком. И исчез в снегопаде. Позднее при обыске местности под снегом нашли упругий пластмассовый шест.
Бутенко на заграждении чуть было не повис. Когда, располосовав полушубок от воротника до низа и поранив ладонь, перебрался на другую сторону заграждения, чужой оторвался.
Оставались следы. Снег их уже успел припорошить — крупные, размером приблизительно сорок четыре.
Бутенко кинулся вслед. Ноги по колено вязли в снегу, снег набивался в валенки.
Чужой шел в полную силу — широко и сильно.
Бутенко отставал от него. Шаг его с каждым метром становился короче. На пригорке пограничник упал — то ли споткнулся о рытвину, то ли задохнулся. Сунул в рот горсть снега, другую. Не было сил подняться.
Сквозь белую мглу приплыли отзвуки станционного колокола: видно, отправлялся пассажирский. Бутенко представил себе заснеженный состав, полосы света из окон вагонов, нетерпеливо пофыркивающий тепловоз. И Лизку на подножке одного из вагонов. Стояла в кофтенке и короткой юбке и махала рукой. Как тогда, после регистрации в поселковом Совете…
Ему не было холодно. Без валенок бежалось легко, как сто пудов скинул. Ноги в шерстяных носках будто всю жизнь так бегали. Только пылало лицо. Лицу было очень жарко, как у раскаленной плиты, с пригорка летел — как на крыльях. С каждым шагом отчетливей становились следы — их не успевало заносить снегом.
— Ты у меня поскачешь! — шептал на бегу Бутенко. — Уйти захотел? А дулю с маком не хочешь? Все равно, гад, догоню.
Скоро должна показаться насыпь. Чужой еще не успел добежать… Где-то здесь он. По следам видать — близко… Нельзя его пустить к лазу, наверх погнать, на насыпь… Черт, полушубок мешает… Лиходей давно, знать, поднял тревогу… Скоро свои подойдут… Как-нибудь перетерплю полчаса…
Сбросил полушубок. Без сожаления. Даже не оглянулся.
Снегопад убывал. Становилось прохладно. Слабый ветер обдувал спину, ее остужало, сгоняло пот. Стало совсем хорошо. Налегке дышалось свободно, не так мучила жажда, и бежалось легко.
— Ты у меня поскачешь… до горы ногами… Поскачешь, — шептал Бутенко.
От волнения и быстрого бега часто стучало сердце. Немного саднило ступни. Как о маловажном, подумал, что ноги он все-таки изрядно побил и, наверное, чуток приморозил. Придется с недельку полежать в санчасти, всякие примочки, мази. Что поделаешь — надо. Потерпеть надо. До насыпи пустяк остался.
Насыпь перед ним выросла неожиданно, вдруг. Сначала увидел черный зев акведука, или, как он его называл, лаз, потом откос насыпи. Инстинктивно остановился. Следы нарушителя вели вправо, где синел лес и верхушки сосен сливались с серым, низко нависающим небом. Падали редкие хлопья — как пух.
Внутренне Бутенко себя подготовил к встрече с чужим, к схватке: надо отрезать путь к лазу, выгнать чужого на открытое место, к противоположному концу насыпи — там ему деться некуда. Только бы со своими не разминуться. Надо дать осветительную, ее издалека видать.
Остановился, переступил с ноги на ногу. Носки измочалились, стоять на снегу босому невтерпеж. Особенно правая мерзнет. Как не своя, правая онемела, а пальцы прямо выламывает, одни пальцы болят. Зажмурившись, выбросил кверху руку с ракетницей.
Он во второй раз увидел нарушителя, на этот раз так близко и ясно, что оторопел — их разделяло ничтожное расстояние. Чужой огромными зигзагами бежал к насыпи, до лаза оставалось всего ничего — пустяк.
— Стой! — не своим голосом закричал Бутенко.
Чужой вдруг подпрыгнул, как взлетел, упал на бок и покатился по белой от снега земле к акведуку.
В руках Бутенко лязгнул затвор автомата, короткая очередь рассекла ночь, эхо покатилось по лесу и смолкло.
В наступившей тишине слышалось частое дыхание нарушителя. Он залег где-то близко, за валуном — их много лежало вдоль насыпи, округлых и плоских, похожих на диковинных животных.
Там дважды щелкнуло, будто пес клацнул зубами.
«Сейчас саданет, — подумал Бутенко. — Из двух стволов сразу». Лег плашмя прямо в снег, положил автомат на руку.
— А ну вылазь!
И в ту секунду увидел две оранжевые вспышки, над головой тоненько просвистели дробинки. Сверху посыпалась снежная пыль. Подумал, как о неизбежном, что, наверное, обморозится. Ветер леденил спину, набил в волосы полно снегу. Снег от ветра стал колючим и, смерзаясь, сухим. Бутенко чувствовал, как волосы поднимаются кверху и их вырывает с корнями — в темя вонзались сотни иголок.
«Подохнуть недолго, — подумал со злостью. — Надо заставить себя подняться. И того поднять, черт бы его побрал!»