Навязываться с помощью Вера не стала. Ушла в свои мысли. Думалось главным образом о встрече с Юрием, не могла себе представить ее. Встреча эта и радовала ее и страшила, как всегда приносит тревогу неведомое — муж представлялся ей смутно и почему-то начисто изменившимся человеком…
Поезд шел быстро. Вера глядела в окно, не видя ничего, глухая к окружающему. Весенний день был пронизан солнцем, снег искрился, слепил глаза. В вагоне стояла жара, двери купе были настежь раскрыты, и оттуда слышались говор, стук домино, играл транзистор.
Память возвращала Вере пережитое за вчерашний день, возвращала с безжалостно излишними подробностями, причиняя боль, — Вера лишь теперь поняла, как много для нее значит Юрий.
Обрадовалась, когда, после двухчасового ожидания на станции, за нею приехал Холод, усадил в газик, и они помчались по накатанной до блеска санной дороге. Вера хотела спросить, где Юрий, почему сам не приехал, но промолчала. Холод тоже не многословил, задал пару вопросов — больше для приличия. Когда, минуя поворот к заставе, шофер поехал прямо по дороге в лесничество, почуяла неладное.
— Куда вы меня везете? — удивленно спросила Вера.
— До дому, Вера Константиновна. У нас же новый дом. Ганна вам так будет рада. Вы б хоть телеграмму дали, так она и наварила б, и напекла. Мы ж, дяковать майору, теперь собственну хату маем.
— Какому майору?
— Юрию Васильевичу. Ще ж перед Октябрьскими присвоили.
— Юре?
— Я думал, знаете.
— Первый раз слышу. — Вера отметила про себя, каким скрытным стал Юрий. Или чужим?..
— Не прописал, значит. — Холод головой покачал, не то осуждая майора, не то жалея его жену. — А мы думали, сразу телеграмму отбил Юрий Васильевич.
Хотела спросить, почему Юрий сам не приехал встречать, но как-то не повернулся язык. Спросила о другом, в надежде, что так или иначе зайдет разговор о муже.
— Как вам тут всем живется?
— Нормально.
— Юра здоров?
— В его годы болезни не пристают, Вера Константиновна. Молодые его года. А вот до нас с Ганной уже чепляются. Я по зрению глаз на пенсию выхожу. Ганна, видать, вскорости, кто знает когда, бабкой станет. Вот оно и крутится-мелется…
Холод сидел со сложенными на животе руками в теплых меховых рукавицах. Вокруг лежал белый нетронутый снег, и дорога бежала среди голубых сугробов, мимо заснеженных сосен, тянувшихся в холодное небо, сверкала на солнце снежная пыль, и была тишина — все так, как Вера представляла себе, отправляясь сюда. Все так, кроме одного: думала, Юрий встретит, и сразу прояснятся их отношения.
От первоначальной самоуверенности, с какой она отправлялась в дорогу, следа не осталось. Зябли пальцы, и в душу медленно входил страх. Чтобы не застонать, сцепила зубы и поднесла ладони ко рту. Шофер закурил сигарету, едкий дым заполнил машину, и Вера закашлялась.
— Кинь эту дрянь! — рассвирепел старшина. — Учишь, учишь вас, а понятия на ломаный грош нема.
Холод приоткрыл дверцу, проветривая внутри, и все бубнил про невоспитанную молодежь, которую не научить ничему, хоть ты им кол теши на пустой башке, хоть разорвись пополам.
Он говорил, но Вера понимала, что ругань — предлог для оттяжки какого-то неприятного ей сообщения. Дипломат из Кондрата Степановича, конечно, неважный — старается, из кожи вон лезет, а догадаться нетрудно: самое худшее ее ждет впереди. Охваченная горькими мыслями, вздрогнула, испуганно подняла голову, когда машина внезапно остановилась.
— Приехали, — сказал Холод, протискиваясь сквозь дверцу. — Просим до хаты, Вера Константиновна… Вон и Ганна моя. Принимай гостью, жинка.
Ганна в накинутом на плечи платке бросилась к Вере:
— Моя вы голубонько, здравствуйте. С приездом вас. — Троекратно поцеловала: — А моя вы хорошая, а моя вы красавица! Дайте на себя поглядеть… Хороша, красива… Пойдем в хату.
От неожиданной ласки Вера расплакалась, мокрым лицом прижалась к Ганниному плечу, и та повела ее, плачущую, крикнув мужу, чтобы нес чемодан.
— А то сам не знаю, — огрызнулся он.
Холод тут же уехал.
На кухне было тепло, даже жарко, потели заиндевелые стекла. Ганна принялась хлопотать у плиты, такая же, как и раньше, красивая, с румяными от плиты щеками и переброшенной через плечо толстой косой.
— Борща горяченького сейчас покушаем, — приговаривала она. — Пирожков тут напекла на скорую руку… Вы б хоть телеграмму дали, а то врасплох. Мы только кухню успели сделать. В ней и живем пока. Спасибо Юрию Васильевичу подумал о нас…
Вере хотелось плакать от неприкаянного своего одиночества, от жалости к самой себе и обиды.