Замедлив шаги и весь напрягшись, Холод еле-еле полз на гору, стараясь не глядеть на злополучную находку и искоса посматривая на Колоскова. Тот шел, глядя прямо перед собой, тоже замедлив шаг, кружку, видать, не заметил. На спокойном бритом лице его не было и хмуринки. «С тебя старшина, как с меня православный поп! — зло подумалось Холоду, и глазам под очками вдруг стало влажно и горячо. — Это же, гадский бог, казенное имущество! А ты ноль внимания…»
Еще пару шагов — и оба пройдут мимо. Такого старый служака не мог допустить. Нацелился, прикинул, как изогнуться, чтоб не отдалось болью в затылке, подумал, надо сойти с дорожки в снег — будет удобней. В ту секунду, когда, покраснев от досады, хотел шагнуть в снег, молодой старшина ловким движением изогнулся, подхватил кружку и спокойно продолжал шагать, на ходу смахивая с нее снег.
Казалось бы — пустяк. А в Холоде разом внутри все оттаяло. Исчезли горестные и сердитые мысли, и радость уже не покидала его ни во время отдачи боевого приказа, ни после. И хоть с границы надвигалась снеговая глыбища, настроение оставалось хорошим, приподнятым. Значит, недаром отданы годы. Сколько их, таких Колосковых, Бутенко и Лиходеевых, прошло через старшинские руки, через его, Кондрата Холода, суровые университеты!.. Бывало, кулаки чешутся и сердце стучит, как движок, от вывертов какого-нибудь охламона, который тебе всю душу вывернет наизнанку. А пройдет несколько лет, и от того же разгильдяя — письмо: так и так, дорогой Кондрат Степанович, за науку спасибо… Кончаю университет… Да одно ли такое письмо! Целая связка хранится у Ганны… От Героя Социалистического Труда, знатных людей, даже от ученых есть письма… Черт те что с глазами творится — опять им горячо… А хлопцы ладными становятся под конец службы, ах, добрые ж хлопцы; как зачнут разъезжаться по окончании срока, будто родные покидают — хоть стой, хоть плачь, хоть с ними уезжай…
Прием-передача пошла веселее. Колосков по обыкновению больше помалкивал, пересчитывал шанцевый инструмент — для порядка сверял, как того требовал от него сдающий. Пустая формальность — тут без подсчета видать все хорошо.
Холод же разговорился, без спешки, медленно, зная цену словам:
— Вы за порядком следите, старшина Колосков, потому как он на военной службе — первое дело. Спуску разгильдяям не давайте. Я вам что еще скажу, старшина, порядок — порядком, само по себе понятно, а к людям с разбором: к кому с добром, по-хорошему, а к которому в полной строгости. Ежели по правде, так я завсегда охотнее — с добром. Они к нам сосунками приезжают, желторотыми, что хочешь лепи. Известное дело, с одним больше повозишься, с другим меньше, раз на раз не приходится — люди. Пальцы на руке — и то разные. — Кондрат Степанович для вящей убедительности поднял растопыренную ладонь, посмотрел на свои толстые пальцы с коротко остриженными ногтями. Всех пять, а одинаковых нема… Вот жинка моя, Ганна, значится, хлебом не корми — книгу дай, так она у писателя Пришвина вычитала и завсегда мне повторяет: «Выправить можно и погнутый гвоздь, только потом колотить по нему надобно осторожно — в погнутом месте может сломаться». Понял? Гвоздь!.. А тут — люди… Вы, когда не все понятно, спрашивайте. Посоветоваться завсегда полезно, бо на горячую голову наделаешь делов — не расхлебаешь…
Многое хотелось передать новому старшине, да вроде неловко — человек тоже не первый день служит, своя голова на плечах.
Замолчал, углубившись в подсчеты и поправив очки на носу — теперь носил их, не хоронясь, когда писал, считал. Далеко видел отлично — самый раз для лесного объездчика.
— Сниму хомут. — Холод расстегнул и сразу же застегнул пуговицу на гимнастерке, — и козакуй на здоровье, Кондрат, сын Степана, отдыхай, сил набирайся для новой службы, потому как на военной — устал, считай, до ручки дошел.
Колосков простуженно кашлянул:
— Досталось вам.
— Было дело… На нашей должности тихоходом жить невозможно. Успевай, значится, юлой крутись, чтоб, как говорит начальник отряда, завсегда в струе находиться… — Прервал себя, повернулся к запертой двери. — Эт-то еще что за гармидер?