— Ефрейторский горлодер слаще.
И снова лейтенант его удивил.
— Верно, — согласился. — Я, правда, люблю «Приму». А папиросы взял в станционном буфете, моих не было. — Затянулся дымом подряд пару раз, скосил глаза влево. — Шинель своя?
— А чья ж! На мне — значит, моя.
— Новая, еще не обмялась.
«Глазастый Боречка! Заметил новую шинельку. Только здесь ты ошибся, красавчик, — шинельку-то выдали мне взамен старой, сожженной не по моей вине в леспромхозе, когда тралевали кругляк… Хотел бы на твою поглядеть через полгода, граница ее подутюжит и тебя самого просолит».
Возможно, не спроси лейтенант о шинели, Шерстнев перестал бы юродствовать, скоротал бы недолгий путь до заставы за разговором с новым начальником; да вот ожесточился, захлестнула обида — не успел сказать ни «здравствуй», ни «до свидания», а уже заподозрил, что поменялся шинелью с первогодком. Вот как обидел, красавчик.
А Синилов и впрямь был хорош собой. Широкоплечий, высокий, со спокойным взглядом небольших серых глаз и открытым бледноватым лицом, он, должно быть, редко выходил из себя. Улыбчивый, сидел, глядя вперед на дорогу, изъезженную санями до нестерпимого блеска, и озирался по сторонам на высокие сосны вдоль большака.
Погода вопреки ожиданиям стояла отличная. Светило солнце. С вечера недолго валил мокрый снег, но вскоре ветер разогнал тучи. Ночью слегка подморозило, и машина взялась слоем инея. Теперь, как по заказу, специально для встречи нового пополнения, разгулялся денек, медно отсвечивали высоченные сосны, сверху на дорогу падали с деревьев шапки подтаявшего снега, распугивая сорок. Было тепло, а в кабине — и душно.
Шерстнев незаметно прибавлял скорость, машина неслась по ровному большаку, в приспущенное стекло встречный поток вгонял свежий воздух, пропахший горьковатым запахом прошлогодней листвы, хвои и талого снега. Ветер жег щеки и выдувал из глаза слезу.
Перед поворотом к лесничеству, на развилке, сбавив скорость, поехал тише. Дорога тут была разбита лесовозами. Осторожно спускаясь в колдобины и выбираясь из них, шофер думал, что метров через пятьсот снова прибавит газу, там до заставы — рукой подать, там встречать молодых выскочат все, обступят прибывших, и те, стеснительно и неловко переминаясь с ноги на ногу, будут доверчиво смотреть в глаза «старикам», опасливо глядеть на начальников и ждать окончания встречи, речей, чтобы своими глазами увидеть не учебную настоящую пограничную заставу на овеянных романтикой последних метрах советской земли, которые им отныне предстоит охранять долгие-долгие месяцы, подержать в руках автоматы, потрогать солдатскую койку — стать настоящими и полноправными пограничниками.
— Здорово, годки!
— Привет, годок, — дружелюбно кивнул Мурашко.
— Привет, орел.
— Здравия желаю, — заученно поздоровался Давиденко и приподнялся на стуле.
Азимов в знак приветствия постучал ложкой по графину с водой.
Кроме Давиденко в столовой сидели одни «старики», вернувшиеся с границы, чаевничали, еще не сняв с себя валенок, теплых стеганых брюк, раскрасневшиеся в тепле, с кое-как приведенными в порядок слежавшимися под шапками и отросшими волосами.
— Привез начальника? — спросил Лиходеев.
— Доставил Боречку в целости. — Шерстнев прошел к раздаточному окну: Повар, дай порубать.
— Сокыра на вулици… И дрова там. — Бутенко просунул голову в раздаточное окно, плутовато мигнул: — Там, там сокыра. Рубай соби, скильки хочэшь.
За столами весело хохотнули.
— А ты прогрессируешь, Леха, — отозвался Шерстнев без обиды. — Пошутил, хватит…
Хотел сказать еще несколько слов, но повар сам вышел ему навстречу с полной миской картофеля и жареной рыбы, поставил на стол:
— Сидай, Игорь.
Шерстнев ел и между делом рассказывал о лейтенанте Синилове, дескать, молодо-зелено, а воображает бог весть что, не преминув повторить в подробностях, как лейтенант заподозрил его в обмене шинели у молодого солдата, будто он какой-нибудь жмот, а не старослужащий, пограничник…
— А Боречка что вам? — полюбопытствовал Давиденко.
И тогда Шерстнев наколол первогодка сердитым взглядом.
— Для кого — Боречка, для тебя — товарищ лейтенант! Запомни, молодой человек.
— Так вы же…
— Не я, папа с мамой… Хватит травить, парни. Пошли спать. Наше дело теперь простое — мы свое отслужили.
— Ще два мисяца, а там… — Бутенко похлопал себя по груди, на которой поблескивала медаль «За отличие в охране Государственной границы» на муаровой ленте. — Два мисяца прослужим, Игорь…