— Ничего ты, парень, не понял.
— Это ты не понял. Я, может, больше жизни ее люблю. У тебя в голове одни глупости, Сеня.
— Жалостно говоришь, слезу вышибает.
Другой бы сказал — не сдобровать: Петр горяч был, как кипяток. Но перед Семеном характер сдержал, Семена он уважал, как никого другого.
— Не будем, Сень. Давай, Сень, не будем это дело разжевывать. Вот ты смеяться надо мной начал. А насмехаться и я горазд, наука не мудрая.
— И надругаться можешь? — тихонько спросил Семен.
— Чего?!.
— У тебя сестры есть, Петр?
— При чем тут сестры и кому какое дело до них?
— Есть или нет?
— Не пойму, в какой бок поворот, в какую сторону клонишь.
— Пораскинь мозгами.
— Кому надо, тот пускай и раскидывает.
— Нам всем надо, в первую очередь — тебе. Вот скажи, только честно, если бы твою сестру какой-нибудь охламон вроде тебя с дитенком покинул, а? Что бы ты ему на это сказал, беспартийный товарищ? Объявил бы благодарность в приказе, или как?
Петра затрясло от таких слов, рот разинул и не мог поначалу двух слов связать в ответ.
— Ты что плетешь? — спросил, заикаясь. — Что плетешь, спрашиваю! Да Юльку я пальцем не тронул, Юльку-то. Она мне дороже родной сестры. Я тебе такое скажу… такое скажу…
— Валерьяновки тебе накапать, Петр? Здорово валерьяновка помогает при нервах… Двадцать капель на полрюмки воды враз снимает.
Они разгорячились оба и не заметили, что Юлька их слушала, стоя в дверях, а Стефа прильнула носом к окну. Юлька тихо позвала Семена. Парни вздрогнули, обернулись.
— Ладно, Сеня, слово даю, — сказал Петр. — Иди отдыхай, Сеня, будет полный порядок.
— Побуду еще, вдвоем веселее.
Вдвоем им побыть не удалось — с границы возвращался наряд, пятеро уставших хлопцев подошли к ним, постояли, достали курево.
— …Вроде не сестер, а друг дружку караулили, — сказал Андрей с горькой усмешкой.
Он помнил ту ночь. За рекой горело село, слышалась пальба, кто с кем столкнулся, кто кого жег — не узнать. Разговор у ребят не клеился. Пригасив самокрутки, отправились на заставу.
— …Это сейчас, через столько лет, понимаю, что там промежду нас закрутилось. Мы же все, как один, в сестер втрескались. А они-то всех любить не могли. И какая это любовь? Хотел того Семен или не хотел, а по его вышло: девчата нам сестер заменили. Не дай бог, обидел бы кто их!
— Представляю, — обронил прапорщик.
— Такое трудно представить со стороны, — возразил ему Андрей Егорович. — Это надо самому пережить, на собственной шкуре, тогда более-менее. Мы же молодыми были, горячими. Больше полсотни хлопцев один в одного. Фронтовиков среди нас не один и не пять. А голову не теряли. А был у нас солдат, Юнусов ему фамилия, мариец он, так Юнусову скажи, так даже за горбатенькую дал бы отрубить свою руку… С ним, с Юнусовым, Семен тоже не один день провозился. Ежели б не Семенова доброта и выдержка, тому Юнусову пришел бы капут на границе. А так, наверно, посейчас жив-здоров тот Юнусов, неприкаянный человек…
Прапорщику не терпелось о чем-то спросить, он с трудом дождался паузы.
— Я ведь тоже белорус, — сказал он скороговоркой. — По-нашему Волечка это Олечка, Ольга. — Об Ольге Тайковой прапорщик не знал. — Почему вы думаете, что Семен Юлю любил? Может, вовсе не Юлю. У него, я знаю, сестра Ольгой звалась, она и сейчас жива.
Ответ Андрея Егоровича прозвучал негромко:
— Для меня лично это тогда не имело значения. Но, думаю, Семен не был среди нас исключением.
Шинкарев еще о чем-то спросил, но слова его заглушил протяжный гудок паровоза — станция была близко, и паровоз почему-то гудел и гудел в ночи, и эхо долго катилось над спящим селом.
— Холера, дитя разбудит, — сказал Шинкарев.
— Как бы не так, — махнул рукой Андрей Егорович. — Его из пушки теперь не поднять.
Разметавшись во сне, мальчик лежал кверху лицом, сбив с себя красное ватное одеяло, оно наполовину сползло и обнажило угловатые мальчишечьи плечи с выступающими, тонкими, как жердинки, ключицами, на носу и на лбу блестела испарина. В горенке стояла влажная духота, какая всегда бывает в жарко натопленной старой избе, плохо держащей тепло и хранящей в углах вязкую сырость. Андрей обеспокоенно приложил ко лбу сына ладонь, поправил сползшую на лоб прядку русых волос, укрыл одеялом. Потом встал и напился воды из ведра, стоявшего на табурете у самой двери.