Быков еще несколько минут пробыл с Суровым, толкуя о задержании, поинтересовался, как вели себя пограничники. Суров ждал: вот спросит о семье. Прощаясь, Быков еще раз предупредил, что отныне над заставой повиснет серьезная обстановка, потому что тот, кого беспрепятственно пропустили в тыл, может уйти из-под наблюдения.
Что тогда произойдет, Суров понимал без подробных разъяснений. С сегодняшнего дня и неизвестно до каких пор застава будет находиться в состоянии тревоги.
6
Голов не торопил шофера, но солдату как бы передалось его настроение вел машину на большой скорости, обгонял попутные, опасно сближался со встречными: разминаясь, они ударяли друг в дружку тугим спрессованным воздухом, как бы отталкиваясь.
За спиной Голова сидела жена, Ефросинья Селиверстовна, полная, рано состарившаяся женщина, мелкоглазая, с подсурмленными ресницами и модно крашеными перламутровой помадой губами. Голов ощущал на затылке ее взгляд, представлял ходящие ходуном крылья маленького — картошкой — носа между малиновых щек.
Всякий раз, когда его, депутата районного Совета, приглашали на сессию или просто по депутатским делам, у нее в районном городишке отыскивались неотложные, тоже общественные дела, которые не менее успешно решались в областном центре, где они жили. Он понимал наивность ее предлогов — просто ей хочется побыть с ним вместе «на людях». В последние годы они значительно отдалились друг от друга. Он понимал это, однако не пробовал исправить положение, наоборот, всякий раз находил предлог, чтобы не брать ее с собой в поездку. Вчера же, по всей вероятности поддавшись чувству жалости к ней, бездетной и, в сущности, очень одинокой женщине, изменил правилу.
— Три минуты на сборы, — отрезал.
Она после его слов просияла.
— И минутки не надо, я готова. — На ней был надет легкий плащ.
Садясь в машину, мельком взглянул в ее разом помолодевшее лицо, и на секунду припомнилась та, давнишняя Фрося, миловидная и стройная, с блестящими, влюбленными в него глазами.
Наверное, то, давнишнее, что привиделось на короткое время, еще больше его размягчило. Сегодня, после сессии, еще не ведая о случившемся на шестнадцатой, взял два билета на какой-то дивертисмент заезжих артистов. Была суббота, и он разрешил себе развлечься немного…
Билетов было не жаль. Он их просто вышвырнул, когда ему наконец сообщили о событиях на заставе у Сурова. Понимал, что торопиться туда уже незачем — поиск свернут, жизнь, как водится, входит в нормальную колею, нужные решения приняты без него. И тем не менее решил побывать там, на шестнадцатой. Сегодня же, не откладывая, хоть и к шапочному разбору.
Сидел рядом с шофером, молча глядел на серую ленту асфальта, на серое небо, затянутое сизыми облаками. К нему привязалось словечко «дивертисмент», вычитанное в афише, повторял его бессчетное количество раз.
Они постоянно липли к нему, заковыристые слова, и чем мудренее были, тем быстрее запоминал, часто вставляя в свою не очень правильную речь.
— Дивертисмент, — тихо произнес он, будто пробуя на слух новое слово.
Солдат чуть скосил глаза.
— Что ты сказал? — спросила жена.
Он помедлил.
— Погода, говорю, хорошая, — буркнул Голов через плечо.
— Я серьезно, а ты… — Она обиженно замолчала.
— И я не в камушки играю. — Подумал, что домой жену завозить не станет. Пускай добирается автобусом. Девятнадцать километров — не расстояние.
Решив ехать прямо к Сурову, Голов оправдывал себя прежде всего перед женой: что с того, что операция удачно завершена? Лично он, ответственный за пограничный отряд в целом, не уверен, что прошла она без сучка и задоринки. Обрести уверенность или выявить эти самые сучки и задоринки, чтобы, по возможности, больше не повторялись, можно, только лично выехав на место. Именно сегодня и представляется такая возможность. Не завтра или через неделю. Такой обстановки давно не случалось на участке вверенного ему, подполковнику Алексею Михайловичу Голову, пограничного отряда.
При всей убедительности собственных доводов его не оставляло чувство вины перед женой, нет-нет, а мыслями часто возвращался к прожитым совместно с нею годам. Для него они были восхождением по ступеням служебной лестницы не взлетом через две-три ступени сразу, а от одной к другой, но неизменно вверх. Для Фроси — кухней, кухней и еще раз кухней, медленным отсчетом ступеней вниз по общественной лестнице. Была виновата в этом сама она главным образом — и, естественно, он, ее муж и спутник в нелегкой жизни.