То был первый день их знакомства с границей, день, которого они с волнением так долго ждали в далеком тылу, под Харьковом, в теплушках «пятьсот веселого» поезда, везшего их на запад через разбитые и сожженные полустанки и станции, мимо развалин, бывших еще три года назад веселыми городами, а теперь превращенными войной в груды битого кирпича, обугленных бревен, развороченных крыш, в прибежища оголодавших кошек и сонмищ злобных крыс, безбоязненно среди бела дня сновавших по мостовым.
То был первый их день. Они поднимались на пригорки, покрытые низкорослыми елями, спускались в лощинки, густо поросшие перестоявшей травой. Нагретая солнцем, она пахла медуницей и будила желание развалиться в ней кверху лицом, слушать перезвон подсушенных солнцем осиновых листьев, выбросить из головы всякие мысли о том, что было и что их ждет в будущем на этой земле, по которой перекатился на запад огнедышащий фронт, оставляя после себя искореженную военную технику, братские могилы и одиночные холмики без надгробий, на земле, которую им предстоит теперь беречь пуще ока и, если придется, умереть за нее.
Давно прошло время обеда, на вторую половину склонилось нежаркое солнце, а лейтенант их вел дальше, требовал запомнить каждую тропку и перекресток, отдельное дерево и обомшелый валун — все, что потом будет служить ориентиром.
От великого множества предметов у всех рябило в глазах, в голове смешались пересечения троп с насыпью взорванной узкоколейки, валуны и обрушенные мостики через ручей, и, когда уставшие, в пропотевших до ворота гимнастерках они стали подниматься на бугор с пологой вершиной и одинокой березой на нем, кто-то сказал, что пора подзаправиться, что именно там, под березой, как раз подходящее место для зтого, и лейтенант ответил согласием: да, время, потому что ему тоже хотелось есть и он тоже, как все они, взмок и не прочь полежать. В полном единогласии достигли вершины, глянули вниз, онемели на долю мгновения и вдруг, как один человек, рявкнули в полсотни глоток такое «ура!», что над ними из кустов олешника взмыла ошалевшая стайка сорок. Под крики «ура!» они ринулись вниз с косогора, перепрыгивая через пни и канавы. С высотки открывалась излучина Буга, и оттого, что светило закатное солнце, вода в реке казалась мягкой и теплой, хотя в самом деле была по-сентябрьски холодна.
Семен с Юнусовым не отставали от товарищей, Пустельникову было приятно, что новобранец наконец-то вроде обрел себя, перестал озираться по сторонам, как затравленный, повеселел и даже пытался подшучивать над собой.
Задохнувшиеся от сумасшедшего бега, подбежали к урезу воды, содрали с себя пропотевшие гимнастерки, принялись плескаться, один в одного брызгать водой, хватать ее пригоршнями. Над тихим Бугом носились всполошенные птицы, из камышей одна за другой взлетали стаи чирков.
— Вот она, родная граница! — расчувствовался Князьков и схватился за автомат, чтобы достойно отметить событие.
Лейтенант ему помешал.
…На отдых улеглись под березой. Старшина принялся нарезать хлеб, Минахмедову поручил открывать банки с тушенкой. Хлеб старшина разрезал ловко, прижимая к себе буханку левой рукой и деля ее правой на разные ломти; не глядя, передавал Минахмедову, тот клал наверх мясо, вручал по цепочке. За день хлеб успел основательно зачерстветь, и те, кому досталась горбушка, без особого восторга жевали ее и недовольно косились на старшину.
Поодаль, не смея приблизиться, попрыгивали сороки, взлетали и снова садились. Кто-то швырнул в них коркой и распугал. Прошло всего с полминуты, и птицы вернулись на прежнее место, затараторили.
Фатеров перекатывал за щекой черствую корку, недобро поглядывая на костистое лицо старшины, сосредоточенно жевавшего хлеб с тушенкой, силился что-то сказать и не смог, пока не стрельнул коркой в сорок.
— Такой бы хлебушек с ухой, одно объедение, — подначливо проговорил Фатеров. — С ушицей за милую душу пойдет, верно, товарищ старшина?
— Умнее ничего не придумаете? — старшина ожег Фатерова уничтожающим взглядом. — Может, прикажете подать вам жареного гуся на тарелке с каемочкой?
Вокруг уже пересмеивались, подмигивали. Фатеров — известный заводила, если хотел, мог подогреть настроение, ему это ничего не стоило. И Фатеров будто почувствовал, чего ждут от него.
— Гуся на закуску, товарищ старшина. А сейчас бы ушицы. С гусем повременим. А ушицы можно было. Река-то рядом.
Негодуя, старшина даже есть перестал.
— Да вы что, рядовой Фатеров, смеетесь, да?.. Штанами я вам рыбу наловлю, да?..
Фатеров вошел в роль. Ему поощрительно подмаргивали, смеялись. Сороки и те осмелели, подлетели ближе и попрыгивали совсем рядышком.