…Позвали к столу, и гостеприимный хозяин вынужденно возвратился из юности в настоящее, обвел взглядом стол, уставленный всякими яствами, приготовленными на скорую руку, но с чисто украинской щедростью; еще шкворчали только что снятые с плиты огромная сковорода с жареным салом и колбасой, другая — с яичницей, были на столе и сметана, и мед, и желтое, как пчелиный воск, масло, и всякие соленья, и даже свежие яблоки, бог весть каким способом сохраненные до сих пор. Но Захар Константинович отыскивал взглядом еще что-то и не находил, и хмурился, морща лоб, покуда жена не поставила на стол водку.
— За Семена! — поднял граненый стаканчик. — За нашего героя, чтоб ему земля всегда была матерью.
Мы выпили.
— Ты ешь, — сказала жена. — Наговоритесь, ночь длинная.
Она принялась потчевать нас обоих, проворно накладывала в тарелку яичницу с салом и колбасой, творог, потянулась к тарелке мужа, но он ее накрыл короткопалой рукой в сетке набухших вен. Категоричный жест не требовал пояснений. Мы еще посидели несколько минут в неловком молчании за накрытым столом, за нетронутыми яблоками и остывшей глазуньей. Из-за облаков проклюнулось солнце, заглянуло в окно и сразу же спряталось.
— Пэпэхашки не раз выручали, — под удивленный взгляд жены сказал Захар Константинович. — Позднее мы их похитрее смастерили, нам даже премию начальник отряда назначил, отломил по червонцу на брата… А тот случай, что я говорил, осенью приключился. Во какой случай, как сейчас помню.
…Их научили терпению — ждать. Ждать лежа, скрючившись в три погибели, стоя на деревянных ногах в непогоду и в вёдро, не выдавая себя, не обнаруживая своего месторасположения. Но и те, кого они ждали, не были дураками, тоже научены кое-чему. В общем, чья возьмет, чья выучка лучше. Третий день Пустельников, Минахмедов и Калашников лежали в секрете, караулили связника от куренного Ягоды; днем спали попеременно, прикрывшись от реки замаскированными приборами ППХ, но в то же время больше надеясь на собственный слух.
— …Стояла середина сентября. Днем — теплынь, к ночи — роса, как лед, холодная, зуб на зуб не попадает. Зато по росе если след — отлично видать. Калашников с Минахмедовым над Семеном шутки шутят: чихать, мол, хотел связник на твой прибор из «консервы» — переступит и пойдет своей дорогой. Лучше ушки на макушке держи — надежнее. Хлопцы просто трепались от нечего делать, шепотом, чуть слышно. Темно, вокруг ни огонька тебе, ни звездочки на небе. Неба не видать — с вечера от реки туман наплыл, протянешь руку тонет, как отрезали ее. А он, гад, связник тот, не идет. Не иначе как липовые данные подсунули. Тогда всего хватало.
…На исходе ночи туман поредел. Белесые космы еще цеплялись за маковки сосен, клубились в низинах и перелесках, стлались над Бугом, вытягиваясь в длинные простыни, но небо местами открылось, в разрывы проглядывала луна, мигали бледные звезды, и еле заметно, подсвеченный из глубины, на востоке серел краешек неба.
Очередное утро близилось.
— Опять потянули пустышку, — с досадой буркнул Калашников. — Опять ночку здесь коротать.
— Наше дело телячье. — Минахмедов сладко зевнул. — Не пойдет, его дело. Другой будет. Третий будет. Целая сотня будет. Я правильно говорю, Семен?
Семен поднял к нему удивленный взгляд и тоже зевнул.
— С чего ты такой разговорчивый стал? — Он с деланным недоверием посмотрел на солдата. — Ты часом не того?
— Какой того?
— Дрыхал, наверно, теперь проснулся и балабонишь, как пустая бочка.
— Зачем бочка? — обиделся Минахмедов и стал шарить в кармане, — видно, хотел найти курево.
Хлопцев клонило в сон. Тишина убаюкивала, было слышно монотонное журчание воды у подмытого берега, иногда на той стороне взлаивал пес.
— Поспать бы минуток шестьсот, — промолвил Калашников и тут же поправился: — Поначалу бы баньку, попариться, с пивком, чайку крепенького с огурчиком, чтоб прошибло потом. Папаша мой завсегда так парился.
— За потом дело не станет. Прозеваем связника — шибанут, ажно дух захватит. Перестал бы трепаться, парень. — Семен сказал это полусерьезно, полушутя. — Толкни его, — показал рукой на дремавшего Минахмедова. — Силен дрыхнуть!