Калашников, однако, тянул свое:
— Не, брат, устал я от всего: от войны, от границы, от таких ночек. Скорее бы кончилось. Я бы тогда не шестьсот минут, неделю бы дрых без просыпу.
Семен отмахнулся от разговора, толкнул Минахмедова.
— Кончай ночевать.
Минахмедов испуганно дернулся:
— Правая сторона пошел, да? — Он отвечал за охрану правого сектора. Где пошел?.. Когда пошел?.. Зачем одманишь, Семен?
Хлопцы даже не улыбнулись, самим спать хотелось до чертиков, надоело разговаривать шепотом, плести всякие были и небылицы, мечтать о послевоенной жизни в гражданке. Неугомонный Калашников замурлыкал популярную песенку о Ване, который понапрасну ходит и ножки бьет, Минахмедов позевывал, Пустельников разминал пальцами набрякшие веки.
— Собачий сын! — сказал Минахмедов.
— Кто? — уточнил Калашников.
Не было нужды пояснять, в чей адрес ругательство — о чем бы ни говорили, неизменно возвращались к распроклятому связнику, по милости которого маются трое суток в секрете, на сухом пайке, на сырой осенней земле, и, по-видимому, на этом не завершатся их бдения.
— Чтоб ему пусто было! — подал голос Калашников.
— Тихо. Тихо давай! Слышишь? — Минахмедов вытянул шею.
В реке всплеснулась вода, прокричал чибис. И стихло. Осенняя тишина вновь окутала землю. Серая полоска на горизонте светлела, начавший было редеть туман недвижно застыл, небо заволокло, ночь как бы стала еще темнее.
— Лихо тебе! — неизвестно в чей адрес ругнулся Семен.
Возможно, ему надоела бесконечно долгая ночь и бесцельное ожидание, должно быть, как и друзья по секрету, ждал наступления яркого дня, но отнюдь не для любования красотами здешней природы. В тревогах и постоянных боевых столкновениях Семен и его товарищи перестали замечать спокойную поступь ласковой осени в ярком соцветье разнообразнейших красок; они без волнения встречали мягкую синеву наступившего дня, оставались равнодушны к пламени кленовых листьев, золотому шелесту берез, рдеющим гроздьям рябины. Многоцветный мир для них сузился до предела, они глядели на него сквозь прорези на прицельных планках своих ППШ и видели один-единственный цвет черный.
С высокого берега, из-за валунов, надежно прикрытых кустами разросшейся ежевики, в ясную ночь просматривался значительный кусок левого фланга, контролировалась мощенная кирпичом дорога к разбитому фольварку, пересечение троп на подходе к броду через реку, пологий склон с торчащими, как надолбы, из травы пнями горелого леса — вероятные пути связника, перекрытые нехитрыми пэпэхашками.
Сейчас из-за тумана не было видно ни зги. Впрочем, теперь уже все трое почти потеряли надежду захватить в эту ночь человека от Ягоды — ночь иссякала, и даже Семен склонен был разделить мысль Калашникова, что опять потянули пустышку. Но еще не совсем рассвело, и как ни извелись они за трое утомительных суток, мысли всех и внимание, несколько притупленное тяжелой усталостью, еще были сосредоточены на броде через реку — изначальном пункте маршрута связника, на разветвлении троп, на дороге к фольварку, но только не на ППХ — Минахмедов с Калашниковым не верили в легкомысленную затею Пустельникова и Бицули.
— …А та «консерва» як загремит, так если б не Семен, они там шуму б наделали… И где тут сон, где что?!. Повскакивали, только ж Сеня их уложил, бо ж неизвестно, как оно дальше повернет… И надо же — туман сплошняком, будто молоко, проклятущий. Не он, так тут просто — валяй по следу, бо по росе видать… Залегли наши хлопцы, изготовились…
Слышно: топочет по лесу связник, хоть тихо идет, а слышно — хрустят под ногами валежины, всякие сучки, шуршит палый лист — то ближе, то дальше, будто плутает человек, круги пишет неподалеку от секрета. Потом стихли шаги, — видать, не новичок в своем деле, значит, притаился, выжидает, не обнаружат ли себя пограничники.
Пустельников со своими напарниками не подавал признаков жизни. Нервы у всех троих напряглись до крайней крайности, горячо стало каждому, ладони взмокли. Семен лежал, готовый к прыжку, нацелив автомат в ту сторону, откуда недавно были слышны шаги; Минахмедову велел держать под прицелом развилку троп, как раз там, где сработал ППХ, над которым ребята посмеивались. Выдержка, главное — выдержка, внушал самому себе Пустельников и почему-то не сомневался, что выиграет.
Калашников от нетерпения вздрагивал, и Семен слегка ему надавил на плечо, дескать, терпенье и еще раз терпенье, нам торопиться некуда.
За валунами, на спуске с бугра, чуть внятно зашелестели кустики вереска — будто зверь по ним пробежал. Потом все стихло и опять повторилось. Послышался приглушенный вздох, еще один.