— Куси его, куси проклятого! — рвалось из просторной груди Мясоедихи.
Остатки сомнений исчезли. Выбора у Семена не оставалось. И времени тоже: вдоль изгороди к нему безошибочно несся кобель и как бы всхлипывал, почуяв свободу и еще больше зверея от этого. Почти одновременно к выходу из дома протопал Мясоед.
«Ну что ж, чему быть, того не миновать, — внутренне холодея и изготовясь к стрельбе, подумал Семен. — Придется двух собак сразу. Раздумывать не приходится». На большее времени не хватило — на него стремительно неслась, будто летела, не касаясь земли, черная в желтых пятнах собака с оскаленной пастью, и он ударил в нее, заранее зная, что промахнуться ему никак невозможно.
Выстрел прогремел одиноко и сухо.
Кобель по инерции пронесся еще несколько метров и замертво упал под забором.
На миг воцарилась глубокая тишина. Семен услышал, как гудят в рдеющих георгинах поздние пчелы, но подумал, что это у него гудит в голове, оглушенной выстрелом. Он был настолько уверен в себе, что даже не оглянулся на издохшего кобеля, внимание было приковано к прорези на прицельной планке оружия, к мушке над дульным срезом…
Палец, касавшийся спускового крючка, ощущал мягкую податливость стального мыска, достаточно было небольшого нажатия, чтобы прогремел выстрел, неимоверно трудный и до дрожи в теле пугающий, выстрел в того самого Мясоеда, который короткое время назад был еще товарищем Мясоедом, просто Петром Брониславовичем — своим.
От напряженного ожидания у Семена стучало сердце и застилало слезой правый глаз, глядевший в прорезь прицела. Звенело в голове, и гулко стучала в виски горячая кровь, казалось, что с момента первого выстрела прошла целая вечность, что долго так продолжаться не может — не выдержит и сам кинется Мясоеду навстречу.
— …А тот, як скаженный бык, выскочил на ганок, зацепился за чистяк, об который грязь счищают, кувыркнулся… Тут и мы в аккурат подоспели. Опоздай на полминуты — лежать бы Мясоеду рядом со своим кобелем… Вот так закончилась та долгая ночка и наступило то утро… Вот не поверите, как бывает, какая память у человека. Что похожи были, как два родных брата, Петро Брониславович со своим сыном, это да, запечатлелось. Как сейчас вижу обоих. А больше всего запомнилось, как в то утро пчелы гудели. Ох, сильно гудели пчелы!.. — Не договорив, оборвал себя, подхватился со стула. — Нас же в школе ждут, — сказал он и с опаской посмотрел на часы.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
До сих пор вспоминаю свое выступление в школе. Не столько его, сколько напряженные лица ребят. В просторном зале их собралось несколько сот, мальчишек и девчонок с внимательными, немного удивленными глазами, и я, предупрежденный загодя, знал, что большая половина — дети переселенцев из западных областей Украины, дети, не познавшие лихолетья минувшей войны и канувшей в вечность бандеровщины. Их разрумянившиеся лица, горящие волненьем глаза, подрагивавшие губы выражали крайнее переживание за судьбу Семена Пустельникова: не замечая того, они наклонялись вперед, когда над Семеном пролетал свинцовый рой автоматной очереди, и, с облегчением вздохнув, возвращались в первоначальное положение — будто по ним тоже стреляли и промахнулись. Этих ребят, думалось, никогда и никому не удастся поделить на «восточников» и «западников».
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Было позднее время, ночь, когда в дверь сельской гостиницы постучалась дежурная и сказала, что «одна жiнка» просит выйти к ней и чтобы я, упаси бог не подумал плохого, «бо та жiнка дэщо хочэ допомогчы».
На улице было ветрено и темно.
— Можно вас на минуту? — Женщина несмело притронулась к моей руке. Темнота скрывала ее лицо. — Извините, что я так, ну, не по-людски, тайком. В деревне все на виду… Сегодня дочка мне про того солдата рассказала, ну, так я знаю, зачем вы до нас приехали, в наше Цебриково. Дочка у меня школьница, в десятый класс ходит… Тут адрес. — Она вложила мне в руку лоскуток бумаги. — Наш фамильянт, ну, по-вашему, родственник, значит, свояк… Повстречайтесь с ним, он в том бою был, когда убили вашего хлопца… С ними был, с этими, значит, бандеровцами… Больше ни о чем не спрашивайте. Свояку я пару слов написала.
Она, забыв попрощаться, ушла, и в темноте в такт дробному перестуку ее удаляющихся шагов как бы вновь ожило забытое чувство тревожного ожидания, оно не давало покоя всю ночь напролет, жило во мне до момента встречи с родственником не назвавшей себя ночной посетительницы.
Встреча состоялась не скоро, как ни велико было желание увидеться с ним, поездка откладывалась. До сих пор Семен жил, нес службу, читал, для всех нас оставался молодым двадцатитрехлетним парнем, наполненным добротой и неуемной энергией. И вдруг — встреча со свидетелем его последних минут! Она отпугивала сутью своей.