— Не торопись, дело говорю.
Князьков пробовал удержать напарника возле себя, смутно понимая, куда тот торопится, но не находил нужных слов и лишь, когда Семен в одну минуту выпряг свою любимицу и, бледнея лицом, пал на ее непросохшую спину и погнал что есть духу вдоль лозняка по заснеженному овражку наверх, где продолжалась стрельба и слышались надсадные крики, только тогда разгадал задуманное Семеном и по-настоящему за него испугался.
— Эй, эй, — закричал он вдогонку, — тебе что — жить надоело?! Они же тебя с первого выстрела срежут. Эй, эй, не дури, Се-е-мен!..
Не успел он опомниться, как Груша, выбрасывая из-под копыт жидкое месиво и сверкая подковами, понеслась вскачь, и за нею от крайней хаты, вытягиваясь в нитку и пластаясь над крошевом из снега и грязи, пулей кинулся огненно-рыжий пес в белых чулках, визжа и захлебываясь собственной лютостью.
Заржал оставшийся в одиночестве вороной меринок, напрягся, дрожа влажной шкурой, и, едва не сбив с ног Князькова, вместе с санями рванулся так сильно, что затрещали оглобли и посыпалось сено.
Князьков изо всей силы ударил его по храпу.
— Ты еще тут будешь мне, паразит!.. — Выругался и снова занес руку. Но не ударил. Отчаяние толкнуло его вперед, будто было еще возможно что-то исправить и остановить скакавшего на Груше Пустельникова. Не сделав и двух шагов по овражку, завяз в глубоком снегу, выругался и, глотая слезы, заорал во всю силу легких: — Эй-эй-эй, Семен, вернись, брось дурака валять!..
В безысходном отчаянии, не переставая кричать, сел прямо на снег. Меринок, присмирев, потянулся к нему, обдал теплым дыханием и тихонько заржал. Князьков потрепал коня по мягкой губе, легонько сжал ее у ноздрей. Только сейчас, в короткий как вздох миг озарения, перед ним с пугающей ясностью раскрылся поступок Семена, лишь в эти секунды стало понятным, на что тот решился.
В Корчине была ночь. В Корчине выжидали. Рядом с Князьковым не было ни живой души, никого, кто бы сейчас сказал Князькову очень нужные слова, какие в минуты веселья и горестей произносил Семен. Теперь никто не промолвит со спокойной улыбкой: «Будет порядок», а если и скажет, то по-другому, не так. Сеня — вот он, перед глазами — гнал Грушу вперед, низко пригнувшись и срывая с себя автомат.
Князькова обожгло, словно в нем разжалась огромной силы пружина, он подхватился и, вопреки приказу начальника пограничной заставы, решил сменить позицию для станкового пулемета по своему усмотрению.
…На подъеме кобылица споткнулась, упала на обе передние, и Семен, уцепившись ей в гриву, с трудом удержался. Пес в испуге шарахнулся в сторону, взвизгнул, перекувыркнулся, обнажив изжелта-белый живот. Груша, ткнувшись мордой в стылую хлябь, сгоряча поднялась, рванула вперед, едва не выбросив седока через голову, но, подстегнутая им, хватила влево, в глубокий снег, сразу потеряв прежнюю резвость. Теперь она загребала передними, будто плыла по брюхо в снегу, и Семен, торопясь, безжалостно колотил ее по мокрым бокам каблуками сапог, дергал за недоуздок и понукал.
Продернув пулеметную ленту, Князьков, перед тем как погнать вороного с «максимом» на санях к правому флангу, чтобы зайти бандеровцам в тыл, в последний раз оглянулся.
Скрытая лозняком Груша, заметно сбавив скорость, еще бежала наверх, к вершине высотки, и Князьков понимал, что через несколько десятков шагов она вынесет седока на открытое место и тогда Семена ничто не спасет — на высотке он станет мишенью для шести бандеровских ручников, там они его беспрепятственно расстреляют на глазах пограничников.
У Князькова защемило под ложечкой. Он растерянно посмотрел вокруг, еще раз обратил взгляд к сверкавшей на солнце высотке, где лежал нетронутый снег и слабо дымился пар, и был несказанно удивлен внезапно наступившей тишине, такой неподвижно глубокой и плотной, что оттуда, с расстояния в каких-нибудь полтораста метров, было слыхать, как Груша на бегу ёкает селезенкой и хрипит снова увязавшийся за ней рыжий кобель. Еще несколькими секундами раньше барахтавшийся в снегу рыжий вызывал в Князькове глухую ненависть, непреоборимое желание всадить ему в брюхо беспощадно длинную очередь. Наверное, он так бы и поступил, если бы не опасная близость к Семену. Ненавистный кобель в воспаленном сознании Князькова был куском живого тела, по-кротовьи притаившегося в подленьком ожидании, сытого Корчина с рядом новеньких домиков, возведенных в войну, его составной частью, и он, рядовой солдат Князьков, три года провоевавший на фронте, был не в состоянии простить ему подлое равнодушие. Сейчас, робко поверив в чудо, Князьков забыл обо всем на свете, буквально оцепенел и с замирающим сердцем провожал глазами Семена. Груша уже вынесла его на вершинку, и на белой целине четко вырисовалось гнедое, устремленное вперед туловище с раздувающимися боками; еще немного усилий, через десяток шагов всадник с лошадью проскочат в безопасную зону. Невероятное свершалось на глазах у Князькова, он даже дыхание затаил и, чтобы лучше видеть, прыгнул в сани…