На пятачке становилось не в меру шумно, громче всех звучал голос Шерстнева. Солдат по второму году службы, он любил поговорить и покрасоваться перед другими.
Суров невольно прислушался.
— Шагистика и муштра во все времена и эпохи убивала в человеке талант и живую мысль, — горячился Шерстнев. — Что ты мне доказываешь, старший сержант! Недаром при царе самых талантливых ссылали не только на каторгу, но и в солдаты.
— Надо говорить: «Товарищ старший сержант», — спокойно поправил солдата инструктор розыскной собаки Колосков. — Демагогию разводите.
— Пускай он скажет, кого ссылали в солдаты. Нехай скажет.
К своему удивлению, Суров узнал тонкий голос Бутенко, стеснительного паренька, исполнявшего обязанности повара.
— А хотя бы Шевченко.
— Брехня! Тарас Григорьевич стал еще лучше писать. Не в тот бок поворачиваешь, Шерстнев. Что-то не в ту сторону тянешь.
«Гляди-ка, как расхрабрился! — одобрительно подумал Суров о поваре. Шерстнев сейчас даст ему сдачи».
Но странно, Шерстнев не вскипел.
— В тот самый, Лешенька, поворачиваю, в самый правильный. С мое послужи, разберешься, где правая, где левая. Тут с чем пришел, с тем на гражданку вернешься. А если еще и талантлив, так за два года все растеряешь. Впрочем, тебе это не угрожает.
Стало тихо; в тишине послышался голос Колоскова:
— Вы еще никто, а беретесь судить. Студент-недоучка, а считаете себя умнее всех. Меньше бы языком трепали. Я вам по-товарищески советую.
— При чем тут недоучка? К примеру, я лично мог бы сегодня еще двадцать два раза одолеть полосу. Но зачем? Я хочу послушать концерт, а мне говорят: «Прыгай!» Хочу посмотреть футбол, мне велят: «Беги!» Просто хочется посидеть с книгой в руках, а мне орут: «Ползи!» Зачем?
— На военной службе надо повиноваться. Вот и вся премудрость, — резко сказал кто-то.
— Много тебе хочется, Шерстнев. А служить за тебя дед Макар будет?
Суров поразился, узнав голос сменившегося со службы Назарчука. «Вот тебе и молодо-зелено», — не без удовольствия подумал он.
— Отстань! — с сердцем огрызнулся Шерстнев. — Ты еще тут… За себя послужи… — Наступила короткая пауза. — Я не могу равнодушно смотреть на муштру. Она оболванивает человека. Что ты на меня уставился, старший сержант? Не о себе говорю.
— Другие сами за себя скажут, — резонно заметил Колосков. — Обойдется без адвокатов.
— Нет, ты скажи, зачем он этот цирк устроил над старшиной? Старику полоса нужна как рыбе зонтик. Понял? Старик свое отползал и отпрыгал.
— Тебя меньше всего касается. Кончай треп…
После боевого расчета Суров, подав команду «Вольно», прошелся вдоль строя, не распуская его. В нем бродили противоречивые чувства после услышанного на пятачке. Толком не знал еще, о чем станет сейчас разговаривать с личным составом; одно понимал: оставлять на потом нельзя, реагировать надо немедленно, реагировать точно. И счел за лучшее говорить без обиняков.
— Помимо желания я сегодня послушал, или подслушал, если говорить точнее, ваш, Шерстнев, разговор о таланте и долге — в открытое окно все слышно… Кстати, старшина, прошу сегодня же после ужина оборудовать место для курения в другом пункте. Освобожусь, вместе посмотрим где.
— Есть! — откликнулся Холод.
— Так вот, я думаю, наверное, даже лучше, что так случилось. Знаете, что скажу вам, талант, если он только талант, не убить ни войной, ни тюрьмой, ни, тем более, службой в армии. Вам же, Шерстнев, служба в погранвойсках поубавит зазнайства и спеси. Это полезно даже очень и очень одаренным людям. Почему улыбаетесь? Я что-нибудь смешное сказал?
— Ничего я не улыбаюсь. Это у меня тик… после коклюша. Многим кажется, будто улыбаюсь.
— Пройдет. — Суров не вспылил. — Со временем обязательно пройдет. Это я твердо вам обещаю. И еще, для полной ясности: занятия будем всегда проводить без скидки на мирное время. Положено рыть окоп полного профиля — будем рыть полный, отпущено на стометровку одиннадцать секунд — укладываться в одиннадцать. Пока все. Р-разойдись!
Суров ушел в канцелярию. И только за ним затворилась дверь, как тут же вспыхнул новый спор.
— Какого черта прешь на рожон? — спросил Шерстнева Мурашко, флегматичный паренек, друживший с ним.
— Ай, Моська, знать сильна… — подначил Колесников.
— Старики, — перекричал всех Шерстнев и уколол взглядом сержанта Андреева. — Не заставляйте меня изрекать истины. Начальство любит грубошерстных. Тогда создается иллюзия полнокровной жизни. Дайте капитану потешиться.