— Слушаю.
— Когда нас освободят от всяких заготовок хозспособом? Я не могу без конца отрывать людей на заготовку дров, на рытье котлована под овощехранилище. Полгода прошу у хозяйственников.
Голов не вспылил, несмотря на то что тон Сурова был резким.
— Тыл все ругают, кому не лень. А где возьмут они, ежели нет. От промышленности не поступило вовремя, на складе пусто, а на то, чего нет, и суда нет, — скаламбурил он. — Я правильно говорю?
— Нам от этого легче не становится.
— Почему такая тишина? — удивился Голов. — Спать всех уложил, что ли? Взглянул на часы. — Рано еще совсем, начало двадцать первого часа. Где личный состав заставы?
Суров не успел ответить, вошел дежурный, доложил, что начальника отряда зовут к телефону. Голов вышел, а возвратясь, заговорил о другом.
— Устал я, Суров, — снова переходя на «ты», с несомненной искренностью сказал Голов и принялся снимать обувь. — Поверишь, могу проспать двадцать четыре часа на одном боку, как пожарник. Вздремну пару часиков на этой самой, со скрипом. — Присел на койку, и она под ним взвизгнула. — Минорные звуки издает коечка. И жестковата. — Он сладко зевнул, снимая китель, потянулся. — Ты ведь домой пойдешь, мать приехала. Анастасии Сергеевне поклон от меня.
— Спасибо. Передам завтра. Сегодня дежурю. Отдыхайте, я пойду в дежурку.
— Не помешаешь. — Залезая под одеяло, Голов посмотрел на наручные часы: — На границу пойдем в пять. Накажи, чтоб подняли.
— Ложиться не буду.
Суров зажег настольную лампу, погасил верхний свет. Зеленый конус лег на письменный стол, на лист белой бумаги и остро отточенный карандаш. Около часа работал, время от времени оборачиваясь к схеме участка, сверял свои записи с данными местности, прикидывал, где и что можно выкроить, чтобы усилить свой правый фланг. Именно он, наиболее трудный участок, и являлся уязвимым в смысле возможного нарушения. Вчерашнее задержание обнажило ошибки в планировании охраны границы, которых до минувшей ночи не видел ни он, ни те, что приезжали с проверкой.
Над заставой повисла серьезная обстановка, и он, начальник этой заставы, принимая на себя всю ответственность, не помышлял хоть частицу ее перекладывать на других. Вот и Голов приехал с тою же целью — как наилучшим образом закрыть границу. Разумеется, Суров в душе был ему благодарен. Голов — опытный пограничник — умел заглядывать наперед, думать и за себя и за противника, как искусный шахматист. Сурову это нравилось, он не мог не отдать ему должного. «Интересно, как бы подполковник распорядился техникой и людьми, сядь он сейчас на мое место?» — спрашивал себя Суров. Возникали другие вопросы, мысленно адресованные Голову.
План охраны границы в новых условиях еще не был готов, а Суров вдруг подумал о другом: не проходи он когда-то стажировку у Голова, не была бы Вера его женой. Вероятно, надо после инспекторской брать отпуск и отправляться к ней. От себя не убежишь: жить между небом и землей — не дело. Вера по-своему права, если исходить с позиций сугубо личных, эгоистических.
По правомерной ассоциации тотчас возникло иное: а каково же многим сотням жен офицеров других застав или тех же старшин?
Голов не спал, давно следил за Суровым, не беспокоя его и не мешая работать. Он глядел на Сурова, переводя взгляд со смуглого с крупными чертами лица на большие руки с длинными сильными пальцами, и не мог толком разобраться в своих чувствах к нему. На ум пришло слово «чувства», и он улыбнулся этому слову, такому далекому от того смысла, который он в него вкладывал. Свое отношение к Сурову Голов, сам того не замечая, то излишне упрощал — подчас до панибратства, то усложнял. Он считал Сурова одним из лучших офицеров застав и, странно, то, что прощал другим офицерам, не прощал Сурову.
Думая, что Голов спит, Суров расстегнул ворот гимнастерки, снял с себя поясной ремень с портупеей, повесил на спинку стула, украдкой и с какою-то мальчишеской озорной хитринкой взглянул в угол, где стояла кровать.
Голов не сдержал смешок и с непонятным злорадством, будто уличил Сурова в нехорошем поступке, рассмеялся:
— Форму нарушаем, товарищ капитан?
— Вы не спите?
— Как видишь. Не приходит товарищ Морфей с раскрытыми объятиями. Голов откинул одеяло, сел. — Слушай-ка, как этот охламон сейчас служит?
— Шерстнев?
— Да.
— Сложный солдат.
— Я предупредил его: еще одно происшествие — под суд отдам. Напомни ему, коли что.
— К нему другой ключ нужен, товарищ подполковник. Трибунал — не мера. Я вот…
Голов не дал ему договорить: