Вере подумалось, что хочешь не хочешь — раздобреешь: столько есть пирожков всяких…
Ганна, разделавшись с одним носком, взялась за другой.
— Вы завтра пойдете молодых встречать? — спросила, откусывая нитку.
— Каких молодых?
— С учебного. Первый раз на заставу попадут, так им к пирожкам и ласковое слово нужно. Тут мамы нема.
«Значит, пирожки молодым солдатам!» — невольно с уважением подумала о Ганне Вера. Ганна живет одними с мужем заботами, его дела трогают и ее, и в меру своих сил она старается ему во всем быть полезной.
— Хорошо вам, — сказала она с доброй завистью.
Ганна быстро откликнулась:
— А вам чего плохо? Муж такой славный, сынок, Мишенька, у вас, как та куколка, сама молодая. Не заметите, как Мишенька школу кончит, на человека выучится — главное, чтоб человеком стал, а не вертопрахом, чтоб дома помощник был и людям пользу приносил. Им же очень трудно, нашим мужьям. Ганна замолчала, сделала еще несколько стежков и передала Вере недоштопанный носок: — Сами доделайте. Надо и такое уметь.
Вера взяла носок, сделала пару неумелых стежков и опустила руки. Теперь, когда у Ганны освободились руки и покоились на коленях, Вера обратила внимание на ее толстые, огрубевшие от работы пальцы с коротко остриженными ногтями, на пышущее здоровьем, еще моложавое лицо. Представила себя в ее годы с такими же вот огрубевшими руками, и снова на нее накатило раздражение. Все, о чем говорила до сих пор Ганна, ее советы и мысли, радости и надежды представлялись никчемными.
— Важно, голубонько, себя найти, — наставляла Ганна, не замечая или делая вид, что не замечает в гостье неожиданной перемены. — Тогда года как один день пройдут. А вы к тому ж художница. Видела ваши картины. Правда, не все понимаю, у меня всего пять классов. Кабы мне такой талант, я бы рисовала и дарила людям, чтоб им тепло делалось, всю заставу бы в веселые краски размалевала. Может, я по малограмотности глупости говорю, не знаю, как словами высказать то, что на сердце. Вы уж не обижайтесь.
Вера слушала, ждала: сейчас Ганна, умудренная жизненным опытом жена пограничника, на простом и понятном языке произнесет несколько слов, после которых все станет на свое место — она этого так хотела! Ведь Юрий для нее не просто отец Мишеньки и ее, Верин, муж. Юрий так много для нее значит! Может, в самом деле прав Быков?
Ганна же продолжала свое:
— А еще скажу вам, что и на границе жить можно. Мы с Кондратом привыкли. Города нам раз в году хватает — когда в отпуск. А тут тебе и ягода, и гриб, и воздух какой!..
Боже, о чем она говорит, эта женщина! Всю жизнь — здесь?!. У Веры было такое ощущение, словно ее безжалостно обманули, украли самое дорогое. Она поднялась с табурета, почти не владея собой:
— Куцые у вас мысли, извините меня. Я хочу жи-и-ить! Жить! А не прозябать. Вы же влачите существование, би-о-ло-ги-ческое! Можете это понять?
Ганна, будто ей плеснули в лицо кипятку, покраснела, в немом удивлении подняла к гостье глаза, вспыхнувшие обидой. Она тоже встала. Из комнаты девять раз прозвонили часы.
— Чего извиняться! — через силу сказала она. — Кому как, а я, Вера Константиновна, убеждена, что ваши мысли короче моих. Боже избавь, я не к тому, чтобы вас обидеть или злое сказать в отместку. Только вы — жена пограничника! Как же вы можете все одно и одно: о себе, о себе? А о них, о наших мужьях, кто подумает?
Вера ответила с холодным бешенством:
— Сейчас приведете в пример Волконскую… Впрочем, это я зря вам…
Ганна гордо подняла голову, от резкого движения выпали шпильки и раскрутилась коса.
— Я читала о декабристках. Благородно. Красиво. — Ганна сказала это просто, без рисовки и не в укор Вере, но с тем неброским достоинством, какое привело Веру в крайнее замешательство.
— Извините, Ганна. Нервы ни к чему. Это пройдет.
— Все проходит, — согласилась Ганна и села на табурет. — Сидайте и вы. Может, не скоро придется еще раз вместе посидеть. — Выждала, пока села гостья. — За своим мужем я всегда без слов — куда он, туда и я. Не потому, что иголка вместе с ниткой. Мы же люди!.. А мой «гадский бог», — Ганна улыбнулась, лицо ее посветлело, словно под летним солнцем, — он никогда не ловчил, как и ваш Юрий Васильевич, не искал, где легче. Одним словом, не жалею я, Вера Константиновна, что года мои прошли на границе. — Она перебросила косу на грудь. — Вот и косу мою трошки снегом припорошило, а я считаю, что прожила не хуже людей… Не знаю, что вам еще сказать. Вы образованнее меня.