Вера сидела с опущенной головой.
— Я поступаю безнравственно, подло, — пробормотала она. — Но я хочу жить…
Ганна отняла у нее носок, в молчании закончила штопку.
— Вот и все. Пускай Мишенька носит на здоровье.
Провожая Веру, Ганна задержалась у порога.
— Не мне вас учить, Вера Константиновна, извините меня, коли что не так сказала.
Два человека, каждый по-своему, говорили Вере одно и то же. Но не убедили ее.
Через неделю она уехала.
17
С рассвета и до отъезда Голов дотошно, будто при первом знакомстве, изучал участок шестнадцатой, спускался в овражки, спрятанные в кустарниках, взбирался на пригорки, заходил в лес, а под конец залез на вышку и больше часа вел наблюдение за Кабаньими тропами и за соседней деревенькой. Спустившись, потащил с собою Сурова на Кабаньи тропы, к месту, где Шерстнев обнаружил след нарушителя.
— Вот здесь прикройся, — приказал он. — Кто знает, каким путем он с тыла пойдет, за тыл мы с тобой не в ответе, а сюда всенепременно будет стараться пролезть.
Суров и сам был такого мнения, это и высказал, добавив:
— Польские друзья мне говорили, что в первый послевоенный год на Кабаньих тропах держали нелегальную переправу через границу националистические отряды лондонцев.
— Совершенно верно. В следующий раз приеду, повидаемся с польскими товарищами. А покуда не дай себя врасплох застать. Силенок хватит?
— Хватит не хватит, все равно не добавите.
— Угадал. Обходись своими.
У Сурова, когда он слушал указания подполковника и когда провожал его до машины, все время на языке вертелся вопрос: почему нужно обходиться своими, не такими уж большими силами? Граница всегда остается границей, и незачем на ней экономить, техникой на границе людей не подменишь. Вопрос так и остался невысказанным.
Прощаясь, Голов, словно не было между ними ночной перепалки, тепло пожал руку.
— Кто старое помянет… Поговорку небось помнишь. И об инспекторской не забывай.
Забудешь! Инспекторская вот-вот — на носу. Август на исходе, в сентябре жди комиссию. За свою заставу Суров не беспокоился.
— Не подкачаем.
Голов, садясь в машину, пожурил, погрозив пальцем:
— Еще не перескочил, а кричишь «гоп».
Возвращаясь с границы, Суров думал, что до инспекторской немного осталось — десяток дней, от силы недели две. Он был готов во всеоружии встретить комиссию, которую, знал, возглавляет сам генерал Михеев, человек строгий, но справедливый и всеми уважаемый, несмотря на резкий характер. «Оставшиеся дни надо полностью использовать на учебу личного состава», думал Суров, поворачивая к заставе.
День выдался ветреный. Ветер гнал опавшие листья. Они еще были почти зеленые, и редко среди них попадались совсем пожелтевшие. Подступала осень. Небо с писком и шумом стригли стаи ласточек — то взмоют кверху, то пронесутся над самой землей.
На заставе, когда приближался к дому, Сурова встретил Холод.
— Все в порядке, товарищ капитан, — доложил он.
— Люди отдыхают?
— Так точно.
— Что у вас сегодня по расписанию?
— Инструкция по службе.
— Отставить инструкцию. Проведите сегодня строевую. А к огневой и я подоспею. Стрельбище готово?
— Для спецстрельб, як вы приказали. Грудных мишеней не хватало, так сами сделали. Все готово, товарищ капитан. Чуть не забыл сказать, девушка звонила, спрашивала вас, вечером опять позвонит.
— Девушка? — с улыбкой переспросил Суров. — Может, женщина?
— И девушка может, вы же еще не старый… — Он осекся, не досказав. Виноват, товарищ капитан, в чужое полез. — Холод сконфуженно переступил с ноги на ногу. — Своего хватает. Со своим не знаешь, куда подеться. — За два дня лицо его постарело, осунулось, под глазами образовались отеки. — Не знаю, как сказать вам, слов нема…
— Пойдем в сад, поговорим.
Сели на скамейку над врытым в землю железным баком. Яблоки в этом году уродили на славу, ветви прогнулись под их тяжестью, и их пришлось подпереть. Ветер срывал плоды, и они глухо ударялись о землю.
— Беда, — Холод сокрушенно покачал головой. — Сколько он их накидает, гадский бог! Придется сушить.
Сквозь поредевшую листву яблонь виднелся спортгородок с обведенными известью квадратами вокруг спортивных снарядов. И сад, и спортгородок были частичкой Холода, созданы его трудом и заботами. И баню строил он, и резные ворота — его рук дело. Сурову бросился в глаза подавленный вид старшины, и что-то заскребло внутри.