— Рассказывайте, Кондрат Степанович! Я пойму вас. С Лизкой нелады, провалилась?
Землистого цвета лицо старшины искривила гримаса, дрогнули седоватые, опущенные книзу усы:
— Дочка на уровне, последний экзамен сдает. Приедет послезавтра. Ох, товарищ капитан, Юрий Васильевич!..
— Разохались!.. Вы же не барышня. — И пожалел, что, не подумав, бросил обидные слова.
Холод молчал.
Из квартиры старшины был слышен Ганнин голос — она напевала что-то свое, украинское, приятным мягким голосом, без слов. Оба с минуту прислушивались к мелодии.
— Хорошо поет Ганна Сергеевна, — сказал Суров.
— Скоро отпоет.
— Что так?
Они поглядели друг на друга, у Холода повлажнели глаза, и он их не прятал, поднялся, вдруг постаревший, с подрагивающими набрякшими веками. Два года — достаточный срок, чтобы привыкнуть к человеку, познать его сильные и слабые стороны, сработаться или просто отыскать терпимые отношения и дальше этого не идти.
Для Сурова Холод являлся образцом той незаменимой категории помощников, без которых работа не работа, — любящих свое дело, сильных и безотказных. Он искоса наблюдал за этим сорокадевятилетним человеком с крупными чертами лица и добрым взглядом чуточку выпуклых глаз. Куда все подевалось? Перевернуло человека, незаметно, вдруг. Опущенные плечи, убитый взгляд.
Холод расстегнул карман гимнастерки, помешкал, раздумывая, и, будто отрывая от себя что-то живое, протянул сложенный вдвое лист нелинованной бумаги.
— Вот…
— Что это?
— Рапорт… Об увольнении.
Суров оторопело смотрел на листок. И вдруг, рассердясь, сунул его обратно в руки старшине:
— Возьмите и никому больше не показывайте.
— Не, товарищ капитан. Чему быть, того не миновать. — Хрустнул пальцами. — Как говорится, насильно мил не будешь. Отсылайте.
— Да бросьте вы, что за нужда! Кто вас гонит? Служите, как служили.
— Я уже с ярмарки, товарищ капитан, с пустым возом.
— Откуда это взялось, Кондрат Степанович?
— Не моя выдумка. И не моя вина, что подслушиваю все ваши балачки, Юрий Васильевич. Дома — стенки як з хванеры: усё слыхать, з подполковником разговор за меня имели — опять же окно покинули настежь. Слышал, как вы за меня с подполковником… Не заедайтесь с начальством. Это все одно, что против ветра… И подполковник, скажу я вам, правильное рассуждение имеет: для заставы старшина нужон молодой, как гвоздь, штоб искры высекал! А з меня один дым. Скоро и того не будет, порох посыплется.
Смешок у него получился грустноватый.
Суров не мог себе представить заставу без старшины Холода. Не кривя душой сказал, усаживая рядом с собой на скамью:
— Для меня лучшего не надо, Кондрат Степанович.
— Спасибо на добром слове. Но с таким струментом, — вынул из нагрудного кармана очки, потряс ими, — с ним в писари, на гражданку, чтоб заставой и близко не пахло. Для вас новость, правда? А они меня огнем пекли, прячусь от людей, вроде украл чего.
— Все давно знаем, — просто сказал Суров. Положил ему руку на колено: Забирайте свою писулю, Кондрат Степанович. Инспекторская поджимает, работы прорва.
— Не возьму. Думаете, легко было отдавать? Я ее, гадский бог, который раз переписываю! Ношу, ношу, покудова не потрется, новую кремзаю… Отсылайте. Уже перегорело. Кондрат Холод отслужился… А инспекторскую, Юрий Васильевич, здамо. Пока моему рапорту ход дадут, не один хвунт каши сварится. — И как об окончательно решенном: — Для всех так будет лучше.
Сурову расхотелось спать. Рапорт его серьезно расстроил. Разумеется, старшину пришлют или Колосков примет обязанности.
— Значит, окончательно решили, Кондрат Степанович.
— Бесповоротно. Отрезал.
— И куда думаете податься?
— Тут осяду. Привык. И дочка, Лизка, по лесному делу хочет. Пристроимся с Ганной в лесничестве. Место обещано. Пойду в объездчики, и опять же Холод в седле, вроде второй заход в кавалерию. И вы рядом, заскочу иной раз. Пустите?
— Дезертиров знать не желаем. Близко к заставе не подходите. — Суров поднялся.
— А мы втихаря, через забор — скок. — Дрогнули в усмешке крылья широкого носа: — Шутки шутками, а надо делом займаться. Пойду строевой устав штудировать.
Дома Сурова поджидала еще одна неприятность. Минуя заставу, он прошел к себе. Мать встретила ласковой улыбкой:
— Устал, Юрочка. Ну как там? — Она имела в виду Голова.
— А ты как? Все хлопочешь. Угомону, как говорит Кондрат Степанович, нет на тебя. — Мать подшивала новые шторки для кухонного окна. — Отдохни. Насобирай грибов, самая пора начинается.