— Все ищут свою синюю птицу, — мечтательно сказала Лизка. — Выдумывают разные фантазии. — Тряхнула рыжей головой: — А мне не надо ее. Вон их сколько, птиц, вокруг — синих, белых, зеленых. — Она доверительно обернулась к нему: — Кончу лесотехнический и сюда: хорошо в лесу, лучше нет…
Как так получилось, что они подружились, сами не могли понять. До самого отъезда на экзамены встречались тайком, редко, болтали о всякой чепухе. Больше говорил он, строил всяческие планы, Лизка безобидно посмеивалась. Притвора…
В день отъезда в Минск у нее дрожали губы. Она их кривила, наверное пробуя изобразить усмешку, какую видела на холеном лице заграничной актрисы в недавно просмотренном фильме. Ледяного равнодушия, как у актрисы, не получалось. К губам приклеилось подобие застывшей улыбки. Лизка стояла за полосой света, бившей из окна в сад.
Опаздывая, он перепрыгнул через низкий штакетник, ограждающий сад, прямо в кусты крыжовника, чертыхнулся вполголоса, продираясь к дорожке.
— Понимаешь, Лизок, никак от твоего папаши не вырваться. Глаз не сводит.
Она отстранилась от его протянутых рук, и тогда он заметил ее кривую, как у актрисы, усмешечку.
— Приветик, — сказала. — И до свидания. Можешь проваливаться, рыцарь печального образа.
— Ты чего?
— Я ничего. Просто так. Нравится.
— Я же не на гражданке.
— Мне какое дело. Вас таких много.
— Завела нового?
— Завела.
— Не Бутенко ли?
— Леша во сто раз лучше тебя.
Он изобразил в голосе удивление, хлопнул себя по лбу:
— Надо же! Темно, а она точно как снайпер! Подумать…
— Кто? — подозрительно спросила Лизка.
— Муха, Лизок.
— Чего?
— Какая муха тебя укусила?
— Дурак.
Он рассмеялся — на Лизку нельзя сердиться, просто невозможно, когда она, как еж, натопыривает иголки.
— Кончим?
— А чего же ты…
— Ничего же я. — Он обнял ее, она пробовала вырваться, правда, не очень настойчиво. — Перестанем ругаться, Лизок. Сегодня опоздал, а будешь возвращаться из Минска, встречу на станции, карету к перрону подам. Ты только не подкачай там на экзаменах.
Вся напускная сердитость с нее слетела:
— Не смей, слышишь! И не вздумай… Ты с ума сошел…
— Будет законный порядок, Лизочка. Черепок чего-нибудь сообразит. — Он постучал себя по лбу. — Ты поступи, а мне служить…
Она прикрыла ему рот ладошкой:
— Т-с-с… Отец!..
Старшина протопал мимо, в нескольких шагах, обернул голову к полосе света в сад, где роились ночные мотыльки и бабочки.
Лизка неумело прильнула губами к его губам. И выскользнула из рук.
19
Сурову показалось, что уже поздно, что проспал чрезмерно долго и мать, наверное, уехала без него. Он мигом сбросил с себя одеяло, вскочил с постели.
— Ты чего, Юрочка? Спал бы. Ляг еще на полчасика.
— На полчасика? — переспросил он, зевая. — Не стоит.
— Как знаешь.
Мать принялась накрывать к завтраку. Термос чаю приготовила с вечера, масло и хлеб стояли на столе под салфеткой. Чемодан наготове под вешалкой у двери.
Застилая кровать, Суров вздрагивал от знобящего холодка. Запахло осенью. Отъезд матери навеял щемящее чувство разлуки и одиночества. Он подумал, что минут через двадцать возвратится с границы газик, на нем он проводит мать и вернется в пустую квартиру, которая запахла жильем за эти несколько дней.
Вытираясь, украдкой посмотрел на нее. Мать будто ждала его взгляда.
— Ты что такой скучный встал? Не выспался?
— Нормально спал. Тебе показалось. — Выглянул в окно. — Не задождило бы. Похоже.
За спортгородком начинался сосняк. Через него пробили тропу к большаку, ведущему в обход лесничества к железнодорожной станции.
Суров сначала не поверил, увидев бегущего по тропе старшину. Кондрат Степанович бежал тяжелой рысцой, переваливаясь с боку на бок и придерживая рукой левый карман гимнастерки, словно там лежало нечто живое. Уже видать было красное от бега лицо, опустившиеся книзу усы и темные пятна пота на хлопчатобумажной гимнастерке. Обогнув спортгородок, Холод перешел на скорый шаг, часто ловя воздух открытым ртом.