Шерстнева обступили солдаты. Он стоял, понурясь, неохотно отвечал на вопросы и поглядывал на капитана, ожидая, когда тот заговорит с ним.
— Колесникова ко мне! — приказал Суров, глядя мимо Шерстнева, словно не замечая его.
Лиходеев растолкал шофера. Тот испуганно поднялся, заморгал белесыми ресницами, крутнул в сторону Сурова стриженой головой на тонкой цыплячьей шее и робко приблизился.
— По вашему приказанию рядовой Колесников прибыл. — Шофер не сводил с Сурова испуганных глаз и, как бы ища помощи у Шерстнева, мотнул головой в его сторону.
Шерстнев шагнул вперед:
— Виноват только я, товарищ капитан, — сказал он, приставив к ноге автомат.
— С вами разговор потом. Докладывайте, Колесников.
Сбивчиво, то и дело адресуясь к Шерстневу за подтверждением, Колесников доложил, что, возвращаясь на заставу по дозорной дороге, нечаянно съехал с мостков в вымоину, машина застряла и только Шерстнев сумел ее вырвать и вывести на дорогу.
— На какую дорогу? — уточнил Суров.
— На тыловую, — ответил за шофера Шерстнев.
Суров сдержал готовые сорваться с языка резкие слова.
— Что вы забыли в тылу? — спросил теперь уже у Шерстнева.
— На дозорке у седьмого мостик обрушился, вы же знаете, товарищ капитан.
— Товарищ капитан знает, что там позавчера объезд сделан. Слушайте, Шерстнев, не морочьте мне голову. Говорите правду.
Высокий, почти одного роста с Суровым, но уже в плечах и тоньше в поясе, Шерстнев уставился на носки своих пыльных сапог. Красивое продолговатое лицо со светлыми усиками стало бледным.
— Разрешите не отвечать. Потом объясню, вам лично.
Солдаты и Колосков переглянулись между собой. Лиходеев подмигнул Мурашко, и оба отошли в сторону.
Суров же внимательно посмотрел на Шерстнева. Просьба была необычной, и он не стал настаивать.
— Хорошо, — согласился он. — Кого вы тут сбили?
Тихий до этого, Шерстнев так и вскрикнул в протестующем жесте:
— Не сбивали мы никого. Сам он, несчастный алкаш, под машину попер. Вот человека спросите, на его глазах…
Вишнев только и ждал, когда его позовут. Подошел, поздоровался с Суровым:
— Здраим желаем, товарищ начальник. Взаправду на моих глазах вся происшествия, авария, значится, была. Могу доложить, как оно разыгралось. Первым долгом заверяю: ваши ребята тут не виноватые ни на маковое зерно. А вот ни столечко. — Вишнев выставил кончик обкуренного пальца. — Во всем Васька сам виноватый, потому как натурально был уже набрамшись до завязок. Сам виноватый, и вы никому не верьте, ежели другое скажут. Правильно Шерстнев говорит: алкаш он, Васька, мусорный человечишко.
— Поселковый, со станции?
— Да знаете вы его. Барановский Васька. Запрошлым годом, помните, в полосу врюхался, на самой проволоке повис. Длинный, как каланча. Сцепщиком работал, выгнали.
Суров в самом деле припомнил пьяного верзилу. Когда его задержали, он с перепугу орал истошным голосом: «Пропа-а-а-ло!» — орал, покуда не очутился в пристанционном поселке под замком у участкового.
— «Пропало»? — улыбнулся Суров.
— Он самый, — засмеялся Вишнев.
А только пьяный не пьяный — все равно человек, и за него отвечать надо. Спросил озабоченно:
— Где пострадавший?
И опять стрелочник рассмеялся:
— Васька-то? Вона, в посадке. Без задних ног дрыхнет. Еще в себя не пришел. Вы постойте, товарищ начальник, доскажу для ясности. Васька, значится, с самого ранья тепленький. Пришел ко мне — хоть выкручивай, фляжку, значится, сует: «Хлобыстнем, Христофорыч». Я при деле, на службе, значится, курьерский проводил, иду открывать шлагбаум. Ну, известное дело, послал Ваську куда следует. А тут ваши ребята на газике. Куда едут, я, конечно, не знаю, дело военное. А Васька, тот им наперерез. Ни отвернуть, ни остановиться. Вот Ваське-то и попало.
Пьяный, развалясь на траве под деревьями, лежал кверху лицом, храпел громко, с присвистом. Вся правая сторона Васькиного лица забурела от запекшейся крови, нос и губы распухли.
— Ему не впервой, — пренебрежительно сказал стрелочник. — Об ем не беспокойтесь, как на кобеле засохнет. Алкаш, одним словом. Они, алкаши, как кошки живучие, холера им в печенку! Прошлый год, помню, Васька этот, значится, набрамшись по самую завязку, в сад ко мне припожаловал. В юне дело было, только-только яблок завязался, махонький. А пьяному — что? Трын трава: зачал трясти. Аккурат я обедать пришел, слышу — шум. Выскакиваю — Васька! «Что же ты, сукин сын, — кричу, — вытворяешь! Зенки, — говорю, — открой, яблок зимний, а ты его…» В сердцах долбанул по дурному кумполу, думал, окачурится…