Пьяный застонал, скрежетнул зубами. Все оглянулись.
Был он омерзительно грязен, лежал колода колодой, с опухшим, кирпичного цвета лицом.
Сурову недосуг было слушать байки словоохотливого стрелочника, время перевалило за полдень. Голову о происшествии еще не доложено, не все выяснено, и, главное, неизвестно, отделался ли Барановский одними ссадинами, освидетельствовать надо его. Солдаты, гадливо морщась, подняли безвольное тело. Суров перехватил обращенный к Барановскому взгляд Шерстнева, полный брезгливой презрительности и злобы.
На заставу Суров возвратился с вконец испорченным настроением. Происшествие относилось к категории чрезвычайных, о которых докладывают высшему командованию, и там издают приказы со строгими взысканиями и оргвыводами. Но не столько они волновали Сурова, сколько судьба Шерстнева. У него не было сомнений, что Голов останется верен своему слову: Шерстнева будут судить.
Суров чувствовал себя ответственным за солдата, и в то же время несколько виноватым — полгода прошло, а он, Суров, так и не подобрал к солдату нужного ключика.
Что авария произошла без человеческих жертв и увечий, служило небольшим утешением. И все же надо спасти солдата от трибунала. В конце концов, машину можно восстановить за сутки. А Шерстнева, если осудят, потом трудно исправить. Еще в первые недели его службы на заставе Суров понял, что это один из тех молодых людей, которых не сразу раскусишь: скрытные они, настороженные.
Впрочем, что касается Шерстнева, то с течением времени стало ясно: скрытность — всего-навсего оболочка, однажды он вдруг покажется из нее совсем другим, неизвестным.
Думая о Шерстневе, Суров вспомнил еще об одном столкновении с ним, уже давнишнем.
«Почему вы вступили со старшиной в пререкания?» — спросил Суров, вызвав новичка в канцелярию.
«Мы просто не поняли друг друга. Товарищ старшина велел картошку почистить, а я подумал: для этого повар существует. Правильно я говорил, товарищ капитан? Я полагаю: правильно. А взгляд товарища старшины диаметрально противоположен моему, и мы друг друга не поняли».
Присутствовавший при разговоре Холод то белел от гнева, то наливался нездоровой краснотой от шеи до лба. Не выдержал, вмешался:
«Вас для чего сюда откомандировали, знаете?»
«Перевоспитываться. Я, товарищ старшина, стараюсь. Скажите товарищу капитану».
Сурова возмутил наглый тон солдата, и наглость надо было пресечь в корне. Он не дал волю гневу.
«Старшина о вас плохого мнения», — сказал он, думая, что сейчас для первого раза не станет строго наказывать.
«И я о нем невысокого мнения».
«Черт зна що! — выпалил Холод. — Полдесятка таких охламонов… виноват, разгильдяев, подбросят — и шагом марш в Новинки».
Новинки? Суров впервые услышал название.
«Что это?»
Шерстнев приятно заулыбался:
«Сумасшедший дом, товарищ капитан. В Минске… Там тоже занимаются перевоспитанием».
«С вами мы как-нибудь справимся здесь».
Наверное, лицо Сурова исказило бешенство, потому что, когда он приблизился к Шерстневу, тот отшатнулся:
«Товарищ капитан, честное слово…»
«Слушай, ты, оболтус великовозрастный, или я из тебя солдата сделаю, или смирительную рубаху надену. Уяснил?»
«Понял… Больше не повторится».
«А теперь вон отсюда!»
Ни до, ни после Суров не помнил себя таким.
С газиком на прицепе грузовик подъехал к воротам заставы. Его уже ждал весь личный состав. Суров, приказав Шерстневу следовать за собой, молча прошел мимо солдат. Лица их были хмуры.
— Рассказывайте! — сразу, зайдя в канцелярию, сказал Суров. — И не вилять. Мне некогда вдаваться в психологические исследования, а вам лучше сказать правду здесь, нежели под нажимом — в прокуратуре. Все. Слушаю.
Шерстнев упрямо молчал.
«Черта с два! — думал Суров. — В дисциплинарный батальон не пущу. Не для того полгода нянчусь с тобой. Хоть лопни, а ты у меня все выложишь здесь». И еще появилось, глядя на упрямо поджатые губы, неистребимое желание надавать этому оболтусу по мордасам, чтоб на всю жизнь запомнил. Жаль, положение обязывало не распускать рук.
Суров засунул ладони за пояс, словно не верил, что сумеет сдержать себя.
— И как долго вы думаете в молчанку забавляться?