— Товарищ капитан, — Шерстнев через силу разжал зубы. — Вы никому не докладывайте… Я по-честному…
— Такого обещания не могу вам дать.
— Но поймите… не о себе я…
— Не ставьте мне условий. Ответьте прямо: чего вас понесло на переезд? За каким лихом?
Шерстнев снова молчал с тем тупым упрямством, которое вызывает тихую ярость.
«Вот тебе и вся психология, Суров. Танцуй от печки, от реального, а не от прекраснодушных устремлений, как говорит Голов. Не добьешься правды, тогда ее станет добиваться военный следователь».
Посмотрел в окно и увидел входящую во двор дочь старшины. И вдруг осенило.
— Лиза? — спросил удивленно, еще не особенно веря, что это так.
Шерстнев нерешительно поднял голову:
— Да.
Суров сбоку посмотрел на солдата:
— Почему вы вчера не попросились, я бы вас отпустил встретить ее.
— Со старшиной по-дурацки вышло.
— Но я же человек, я бы понял. — Суров по-настоящему рассердился. — Не пойму, на что вы рассчитывали. Ну, обмануть молодого солдата — не велика премудрость: сказали, что можно кружным путем возвращаться с границы, он и поверил. За это я ему всыплю. А остальных, всю заставу, ее вокруг пальца не обведете. Что вы о себе думаете?
— Я же не нарочно. Просто получилось так.
— Миленькая философия! Все просто: разбили машину, остались без друзей и товарищей, задурили девчонке голову.
— Лизку не трогайте, товарищ капитан. Она тут ни при чем.
— То есть как не трогать? Она вас любит.
— Товарищ капитан… — Пальцы Шерстнева, державшие автомат, стали восковыми.
— Не крутите, Шерстнев! Вы — первый враг самому себе. Не задумываясь, подводите себя, товарищей, девушку, которая вас любит.
— Откуда вы знаете?
— Она была у меня перед отъездом в Минск.
— Зачем?
— Просила с родителями поговорить. Она ведь верит вам.
— А я что — обманул ее? Вернусь с гауптвахты — поженимся. И незачем ходить ей к кому-то.
— Хорошо, если одной гауптвахтой отделаетесь. Я в этом не уверен.
Суров прошел к окну, распахнул обе створки. В канцелярию хлынул свежий воздух, послышались голоса. Они доносились из-за склада, от хозяйственного двора, где старшина, наверное, наводил порядок, готовясь к инспекторской.
— Ладно, Шерстнев, идите завтракать, — сказал Суров, возвращаясь к столу и присаживаясь. Сейчас ему некогда было вдаваться в существо отношений солдата с дочерью старшины, и не они были главным именно в эти минуты.
От разговора с солдатом осталась неудовлетворенность. Правда, на этот раз Шерстнев не выкомаривал, ушел явно взъерошенный, не в себе, что-то хотел сказать и не отважился. Что ж, в конце концов, он не маленький, взрослый человек, давно совершеннолетний, которому за свои поступки пора отвечать. Наверное, прав Голов — опыт житейский сказывается — в армии нельзя нянчиться, армия — это армия. Голов, безусловно, не примет во внимание смягчающих обстоятельств: преступил закон — отвечай.
Суров принялся составлять донесение о случившемся. В короткую телеграмму надо было вместить все обстоятельства происшествия, свои выводы, предположения или просьбы. Последнее оказалось самым сложным. Какие просьбы? Вопрос предельно ясен: солдат проявил своеволие, нарушил службу, дисциплину, вольно или невольно причинил травму гражданскому человеку, пускай пьяному, пускай по его вине — неважно.
В дверь тихо постучали и, предводительствуемые старшиной, в канцелярию вошли Лиходеев, Бутенко, Азимов, Колосков, Мурашко.
Суров оторвался от донесения. Удивился:
— Целая делегация! Что случилось?
— Насчет машины, товарищ капитан, — странно морщась, доложил старшина. — Не столько того… як его?.. — Щеки Холода стали наливаться краснотой, на лбу выступила испарина. — В общем, машину к обеду обмундируем. Вот Лиходеев в точности доложит.
Лиходеев уложился в несколько немногословных фраз: машина почти восстановлена, фары имеются в поселковом магазине, газик будет — как новенький.
— Так что? — Суров поднялся из-за стола. — Объявим Шерстневу коллективную благодарность?
Меньше всего Суров ожидал, что вмешается застенчивый Бутенко. Запинаясь от волнения, повар сбивчиво стал просить за Шерстнева:
— Вин же не спорченый, товарищ капитан… Просто вин выкаблучвать любит… И прослужыв стилькы… До того щэ и таке, що, мабуть, всурьёз… Простить его, товарищ капитан… А з ным мы сами поговорым…
— Популярно все растолкуем, — добавил Лиходеев.
Суров как будто впервые увидел своих подчиненных. Он не был сентиментальным и особенно строгим. А тут вдруг подступило к сердцу: захотелось обнять славных ребят и пожать руку пожилому старшине.