Она, не пожелав взглянуть на него, свернула с дорожки.
— Девушка!.. Постойте… Куда же вы, девушка?..
Крик ее подстегнул. Задохнувшись, проскочила в открытую створку ворот, не задерживаясь, помчалась дальше. Ветер вздувал пузырем ее короткое платье, лохматил волосы. Внутри у нее все оцепенело. По-прежнему сознание срабатывало только на внешние факторы.
— Девушка!.. — еще раз прокричали вдогонку.
Она не оглянулась.
Озадаченный происшедшим, Суров поспешил на веранду. На кухне бросились в глаза оставленные гостьей туфли и сумочка.
— Дела!.. — вслух протянул он. — Не было печали.
Подумал, что надо отвезти или отослать в лесничество Людины вещи. Пожалуй, самому придется ехать. Пойди разберись в женском характере! А ведь у этой аспирантки норов крутой, умеет за себя постоять. Как отбрила: «Я не собираюсь вас женить на себе, товарищ Суров». Во как — товарищ Суров. За словом девица в карман не лезет.
Инцидент оставался загадкой. Впрочем, времени на расшифровку у Сурова не было.
У Холодов обедали — слышались звон посуды, говор. Старшина звякнул ложкой.
— Спасибо, жинко. Наелся.
— На здоровьечко, Кондрат, — отозвалась Ганна. — Може, еще борща насыпать?
Суров не раз пробовал Ганнины борщи — наваристые, с запахом сала и чеснока. У него засосало под ложечкой, когда представил себе налитую до краев тарелку красного борща с плавающими поверху золотистыми блестками жира.
— Годи, наився. — Старшина помолчал. — Расстроила ты меня, Ганна. Крепко расстроила. Передать не могу. Ну как малое дитя — всюду нос суешь.
— Так, Кондраточко, коханый ты мой, разве ж я со злом? Добра хотела и ему и Вере Константиновне.
— А зло, получилось. Нарочно не придумаешь, — прогудел Холод. Сказано: волос долгий, а ум…
— Ну, так вдарь меня, вдарь, раз я такая подлая.
— Лизка, ты чуешь, што твоя мама говорит! Не, ты послухай ее. Вдарь, говорит. А я тебя хочь пальцем тронув за всю жизнь? При дочке скажи вдарыл?
Соседи разговаривали на мешаном русско-украинском диалекте, который выработался у них за многие годы и вошел в обиход. Суров догадывался, что перепалка имеет прямое отношение к сбежавшей гостье. Ему стало смешно и обидно: Ганна блюдет его, Сурова, моральную чистоту! Смех и грех.
За стеной загремели посудой, — видно, составляли тарелки.
— Сейчас ты меня ругаешь, зато Юрий Васильевич потом спасибо скажет. Дяковать богу, я еще свой розум маю.
— Огорчила ты меня, Ганно.
— Як ты не можешь понять простого! А еще старшина заставы. Пораскинь, что солдаты подумают?
— Солдат тоже голову на плечах имеет: разбирается, что к чему. Солдат грязь почует за версту.
— Хорошо, хорошо. У тебя не солдаты, а як их… локаторы: все улавливают, за пять верст чуют. Пускай по-твоему. А что ты о Вере Константиновне скажешь? А о Мишеньке? Он же с нею не в разводе. А сын же его родная кровинушка! Молчишь?
— Тебя сам Плевака, чи як яго, не переговорит.
— Иди на свою службу, Кондраточко. Иди…
— Не подлизывайся. Все равно я капитану сказать должен.
Суров, забыв прикрыть дверь, взбежал на крыльцо к соседям, вошел в кухню. Старшина, собираясь идти на заставу, застегивал тужурку. Рядом стояла Ганна с фуражкой в руке — она всегда провожала мужа.
— Здравствуйте, — поздоровался Суров.
Супруги ему ответили. Холод отнял у жены фуражку, нахлобучил. Ганна посмотрела в глаза Сурову долгим пытливым взглядом.
— Слышали? — спросила низким голосом.
— Слышал.
— И рассердились?
— Сейчас уже успокоился. Знаете что, давайте условимся: каждый из нас за свои поступки… Ну, в общем, вы поняли. Будем жить, как до сих пор, хорошими соседями.
Холод нервно покручивал усы.
Суров потянул носом, от удовольствия зажмурил глаза, подняв голову кверху:
— Пахнет! Славно пахнет.
Ганна все еще стояла немая от смущения. Ей было бы куда легче, наговори вдруг Суров резких и обидных слов: он стоит и улыбается, вроде ничего не случилось.
— Насыпь борща капитану. — Холод снял с полки эмалированную, тарелки на две, белую чашку.
— Так мало? — пошутил Суров.
— Добавим, — отозвался на шутку Холод.
Когда Суров, опорожнив полную чашку борща, отправился на заставу, Ганна со слезами бросилась мужу на шею:
— Ой, что я, дурная, наробила, Кондраточко!..
В оброненной сквозь слезы фразе Холод учуял пугающий смысл. Снял со своих плеч Ганнины руки: