Он отстранился от Лизки:
— Ты мне на психику не дави.
Девушка стояла тихая, вся напряженная, смотрела не мигая в его побледневшее лицо.
— Игорь…
— Ну что?
— А если я тебя очень попрошу, сильно-крепко, пойдешь?
— Ты — как маленькая!
Лизка заколебалась. Хлопала рыжими ресницами, как крыльями, глядела куда-то мимо него, и яркие искорки загорались и тухли в ее каштановых зрачках.
— Не надо в тюрьму, — промолвила просяще.
От ее просьбы, от всего ее вида у него стало сухо во рту, зашершавел язык.
— Лизка…
— Пойди, Игорь. Ну, пожалуйста.
— Глупая, в чем я должен извиняться?
— Пойдем! — Она решительно взяла его за руку. — Пойдем вместе. Я сама попрошу.
И повела за руку, как маленького, крепко вцепившись в его пальцы, точно боялась, что он убежит. Лизкина ладошка была мягкой и теплой, от волнения чуточку влажной. Шерстнев сбоку видел ее насупленные, как у отца, рыжие брови и короткий вздернутый нос в мелких коричневых веснушках. Он чувствовал себя довольно неловко — попадись кто-нибудь из ребят, не оберешься насмешек. Шел еле-еле.
— Тащишься! — недовольно сказала Лизка. — Чамайдан первого года службы.
Она, разумеется, знала правильное произношение слова, но, видно, сердясь, сказала его по-старому, как в детстве, когда бегала по заставе, голенастая, всюду успевая сунуть конопатенький нос.
Шерстнев вдруг остановился:
— Не пойду. Ты давай не выдумывай.
Лизка отпустила его руку, изумленно вскинула брови.
— Гордость не позволяет?
— Не пойду — и все. Чего пристала: «извинись», «проси прощения»… Кончай с этим. Делать нечего — валяй на кухню, поможешь Алексею картоху чистить… А то купи себе петуха и крути ему голову. Я тебя в адвокаты не нанимал… Тоже мне выискалась защитница!
У Лизки потемнели глаза.
— А я как?
Он не обратил внимания на ее придушенный шепот, ответил с той же резкостью:
— Учиться будешь. Студентка лесотехнического… Когда-нибудь передачку подкинешь бывшему своему знакомому по фамилии Шерстнев.
И тогда она ударила его по лицу, наотмашь, по-мужски. Удар получился сильный. Он мотнул головой, и она его снова ударила:
— Подонок!.. Ты же последний подонок…
Заплакав, побежала.
От гнева его пробила испарина.
Стоял, потирая пылающую щеку. Наверное, под глазом фонарь, и в таком виде на заставе не появиться. Хоть бы в зеркало посмотреть. На озеро, что ли, пойти? До озера было недалеко. Ишь ты, уже с этих пор руки распускает! А если в самом деле они поженятся? Тогда верхом сядет и ножки спустит. Дудки, барышня!.. На Игоре Шерстневе даже отчим не мог усидеть — где садился, там и слезал. А тебя, огонек, фукну — и нет, погаснешь.
«Чамайдан первого года службы».
Щеки у него горели. Две оплеухи врезала, подумал уже без злости. Врезала — и привет родителям, будь здоров, парень.
Теперь, когда ее не было рядом (а завтра она вообще отправится в Минск, в институт), он вдруг остро почувствовал, как ему ее не хватает, бойкой на язык и скорой на руку. Он всегда со злой радостью наблюдал, как она решительно отвергала ухаживанья ребят, не стесняясь в словах, в том числе и его ухаживанья… А вот влюбилась. Никогда не думал, что будет целовать рыжую недотрогу, а она неумело, по-детски наивно подставлять для поцелуя нос, щеки, лоб…
Не то со злостью, не то с болью подумалось, что Лизка ему всерьез вскружила голову — такого с ним еще не бывало. Хотелось, чтобы она сейчас возвратилась и вместе с ним посидела у озера, скрытого от заставы высокими камышами, болтая о всякой всячине — она фантазерка.
Он чуть не споткнулся о выворотень — сосна лежала здесь с самой весны, когда ее бурей вырвало с корнем и бросило наземь; старшина имел на нее какие-то виды и не разрешал пилить на дрова.
Озеро было рядом. Тихое, умиротворенное, без единой морщинки; на гладкой поверхности золотились кленовые листья. Вода была прозрачной до самого дна, где еле заметно колыхались бледно-зеленые водоросли и, лениво шевеля плавниками, несуетливо плавали разжиревшие лини, мирно соседствуя с медными карасями.
Шерстнев пригнулся к воде, посмотрел как в зеркало и увидел свое отражение, слегка искаженное набежавшей морщиной — всплеснулась верховая рыбешка, погнала круги. Потом промчалась, гонимая хищником, стая мальков. Так и не удалось рассмотреть лицо.
Он принялся умываться, раздевшись до пояса. Вода была холодной и чуточку буроватой, пахла рыбой и водорослями.